Меир Узиэль - Демоны Хазарии и девушка Деби

Ознакомительный фрагмент

Она взяла маленькую сковородку, злясь на мать. Какое еще замечание та может сделать, если сковорода наверху? Она привернула к сковороде ручку, закрыла крышку сундука, которая, слава Богу, легла точно, куда надо. Сколько раз она немного застревала, и тогда не проходило секунды, как должна была сказать: «Ты нехорошо уложила вещи внутри».

Дебора понесла матери то, что та просила.

«Ты должна видеть, как он прекрасно написал», – сказала матери в кухне, где все раскалилось от плиты, – он описал приснившийся ему сон и обо мне там тоже написал».

Дебора вернулась к Ахаву, и они начали говорить о чем-то незначительном, но тут вошла любопытствующая Малка и спросила: «Можно прочесть то, что ты написал, Ахав. Дебора говорит, что это очень красиво».

«Мама!» – сердито сверкнула глазами Дебора в стороны матери.

Но Ахав сказал: «Да, все в порядке, вы можете это прочесть, мама Дебори».

«Дебори? – подумали одновременно Дебора и Малка. – Он решил звать меня Дебори. Что вдруг?»

Малка прочла и сказала: «Да, прекрасно написано». Замолкла. Потом добавила: «Когда ты собираешься поехать, чтобы вернуть похищенных детей? Мы должны это знать до свадьбы».

«Детей? – изумленно спросил Ахав. – Я не знаю».

«Разберись поскорее, – сказала Малка, взъерошила ему волосы и добавила, – я сегодня делаю пирог со сливами и персиками, это последний пирог перед Пейсахом. Знайте это».

«Прекрасно!» – крикнул ей вдогонку Ахав, а когда та исчезла за дверью, тихо спросил Дебору:

«Что она хочет от меня?»

Дебора накручивала на палец волосы и смотрела на пламя свечей. Была определенная опасность в этом вопросе, словно он спрашивал ее, кто друг и кто враг, и надо было выбрать между матерью и ним. Она не ожидала такой ситуации, вкусив в этот миг вкус неизвестности и непонятности. Снаружи снова подул сильный ветер, дом из кожи и дерева заскрипел всеми частями. Деби не ответила на вопрос. Во всяком случае, не прямо.

«Я надеюсь, что ты быстро вернешься», – сказала она и посмотрела на него сквозь волосы, поблескивающие в слабом пламени свечей.

Ахав не был уверен, что понял сказанное матерью и дочерью. Что они имеют в виду. Чтобы они с Давидом поехали возвратить детей? Никогда так не думал и ничего такого не говорил. Я лишь жду, чтобы четверо добрались до Лопатина, рассказал графу, и тогда пошлют воинское подразделение бойцов под командой офицеров, и они сделают всю работу. Если попросят, чтобы я присоединился к ним, естественно, возражать не буду, но в одиночку против дьявола Самбатиона?

«Четыре ветра есть в мире, – размышлял про себя Ахав, – ветер с восточного угла, ветер с северного, южного и западного углов. С восточной стороны возникает свет, и приходят кони. С юга приходят благословения из Иерусалима. С севера приходит снег и рабы. Западный угол Всевышний не достроил до конца, сказав: каждый, кто считает себя существом Божественным, пусть явится туда на запад, где всяческая бесовская нечисть, облачившаяся в облики культурных и красивых людей. Там – место привидений, демоны, крестов, и оттуда все дурное выходит в мир».

Ответила ему Дебора, знакомая с этим определением, родившимся из страха перед Западом и связанным с ним запустением, и все же удивившаяся тому, с каким изяществом и даже вдохновением выразил Ахав, причем спонтанно:

«Если ты уедешь, я буду в тревоге, и если останешься, буду тоже в тревоге. Другими словами, нет у тебя другого пути, кроме дороги на Запад».

«Не тревожься», – сказал Ахав. Но в воздухе, несмотря на шум ветра, можно было услышать его словно надтреснутый голос, который бывает, когда словами пытаются скрыть истинное ощущение, некую фальшь в любящей душе, и в первый раз отдаляют ее и строят, в общем-то, из ничего – стену.

Деби снимала ногтем натеки воска с подсвечников и бросала их специально предназначенную для этого посуду, про себя повторяя к каком-то сонном парении: да, да. Да, да.

Глава двадцать шестая

Пять сундуков одного размера было в каждой семье среднего достатка в Хазарии. Надо сказать, семей такого статуса в Хазарии было больше в те времена, чем в Англии, Испании, Италии и даже в Константинополе. Только, быть может, в Багдаде было больше богатства у жителей, но зато намного меньше свободы.

Каждый из пяти сундуков весил, примерно, тридцать килограмм. У каждого было две ручки по сторонам. Сундуки были деревянными, украшенными неглубокой и незамысловатой резьбой. По верхнему и нижнему краям сундука проходил также резной рельефный карниз.

Один сундук был предназначен для кухонной утвари: кастрюль, сковород, форм выпечки. Все это было разложено по постоянным местам. Всего предметов было пятьдесят восемь, включая ручки утвари.

Во втором сундуке хранилась столовая посуда – тридцать жестяных тарелок, две вилки, стаканы, подносы, множество ножей, кубков, молочница и кофеварка. Все, что необходимо для трапезы, за исключением скатерти, которую хранили отдельно, не в сундуке.

Третий сундук был поделен в ширину тремя перегородками. В одном отделении находился жесткий кожаный бурдюк, извлекаемый за ручку. Во втором – инструменты для шитья и вязки, набор шил, пуговицы, гибкие жилы, употребляемые вместо современной резины, нитки, ткани и закрепки.

В следующем отделении – рабочие инструменты: молоток, сверло и топор, небольшая пила, клещи и скальпель, гвозди в нумерованных коробках. Каждая вещь имела свое место, и даже рисунок. Также здесь находились приспособления для обработки кожи, чистки, скребки, резки и сшивания, в общем, в всего того, что знают лишь кожевники, занимавшиеся шкурами белок и медведей.

В четвертом сундуке были книги. Тора, Пророки и Писания, книги с образцами вязки, книги сказок для детей, и книги о жизни и похождениях великих королей Хазарии, их войнах, народах, которых они покорили, письменные принадлежности и кисти для живописи.

В пятом – предметы для Пейсаха, которые извлекались один раз в год, после того, как весь дом перевозили в другое место – летнее. В сундуке Гади и Малки было много серебряных вещей, подносов, среди которых был главный пасхальный поднос для всего, необходимого в праздник.

За неделю до Пейсаха дома разбирались – на столбы, перегородки, части крыш, трубы, окна и двери, – и все это переносилось на новое место, иногда на расстояние езды в четыре-пять дней. Здесь все собиралось заново, чистилось, исправлялось, красилось и промасливалось.

Так переносили дома, лавки, конюшни, овчарни, улицы, деревни, целые города, и все по «руководству из Итиля».

У каждого поселения было зимнее и летнее место, и в Пасхальный вечер – седер – вся семья сидела за праздничным столом в новом – летнем месте Застилали стол белой скатертью. Зажигали свечи, лампы, фонари. Приносили горькую зелень, пропеченный кусок мяса с косточкой – «зроа», крутое яйцо, смесь тертых яблок, орехов и корицы – «харосет». Читали пасхальную Агаду, преломляли мацу, сидя в доме, абсолютно очищенном от всего квасного. В столице Итиле оставались на службе полицейские, дежурные из правления города, работники срочной помощи, больниц. Полиция следила за иностранцами, наплыв которых наблюдался во всех городах Хазарии. Мусульмане, викинги, китайцы и славяне, дикие печенеги, римляне и греки. Следили за тем, чтобы часть как бы исчезнувшего на лето города не была приманкой для чужестранных правительств, и чтобы не оскорблялась святость Всевышнего.