Гай Гэвриел Кей - Дорога в Сарантий

Может быть, если он умрет, то соединится с ней в господнем Свете. Со всеми тремя.

— Ты и правда боишься, — повторил Мартиниан, его голос вторгся в сумрак мира. На этот раз Криспин услышал в нем гнев. Редкость для этого добродушного человека. — Ты боишься принять тот факт, что тебе позволили жить, и ты должен что-то делать с этой милостью.

— Это не милость, — ответил он. И тут же пожалел об этом, потому что в его тоне слышалась обида и жалость к себе. Он быстро поднял руку, предупреждая отповедь. — Что я должен сделать, чтобы все были довольны, Мартиниан? Продать дом за гроши одному из спекулянтов землей? Переехать к тебе? И к матери тоже? Жениться на пятнадцатилетней девушке, готовой рожать детей? Или на вдове, уже имеющей землю и сыновей? Или на обеих? Дать обеты Джаду и стать священником? Стать язычником? Стать юродивым?

— Поезжай в Сарантий, — сказал его друг.

— Нет.

Они посмотрели друг на друга. Криспин осознал, что тяжело дышит. Тени стали длинными, голос старика теперь звучал мягко.

— Для такого важного решения это слишком быстрый ответ. Повтори его завтра утром, и я больше никогда об этом не буду говорить. Клянусь.

Криспин помолчал и кивнул. Ему необходимо выпить, понял он. Со стороны леса, издалека, донеслась чистая трель невидимой птицы. Мартиниан встал, нахлобучил на голову шляпу, защищаясь от вечернего ветра. Они вместе поспешили обратно в Варену, пока еще не раздался вечерний звон и не заперли ворота, чтобы отгородиться от диких лесов, ночных полей и разбойных дорог, лежащих под светом лун и звезд, где наверняка водятся демоны и духи.

Люди по возможности жили под защитой стен.

Уже в густых сумерках Криспин отправился в свои любимые бани, почти пустые в этот час. Большинство посетителей ходили в бани после обеда, но мозаичникам для работы нужен дневной свет, и Криспин предпочитал теперь тихое время в конце дня. Несколько голых мужчин разминались с тяжелым мячом, гоняли его туда-сюда, потея от усилий. Он кивнул им, проходя мимо, но не остановился. Сначала посидел в парной, потом в горячей и холодной воде, дал натереть себя маслом — так он боролся с осенней простудой. Он ни с кем не разговаривал, только в самом конце вежливо поздоровался со всеми в общем зале, где выпил чашу вина, которую ему принесли к его обычному ложу. После этого он забрал императорское послание у смотрителя, проверил его содержимое вместе с ним и, отказавшись от сопровождающего, пошел домой, чтобы оставить пакет и переодеться к ужину. Он твердо решил сегодня больше не обсуждать эту проблему.

— Значит, ты уезжаешь. В Сарантий?

Некоторые намерения теряли всякий смысл в присутствии его матери. В этом отношении ничего не изменилось. Авита Криспина подала знак, и служанка налила ее сыну еще рыбного супа. При свете свечей он смотрел вслед девушке, грациозно уходящей в сторону кухни. У нее были глаза и волосы классического для каршитов цвета. Их женщины ценились в качестве домашних рабынь как антами, так и коренными жителями Родиаса.

— Кто тебе сказал? — Они обедали наедине, полулежа друг напротив друга. Его мать всегда предпочитала соблюдать старомодные формальности.

— Какая разница? Криспин пожал плечами.

— Наверное, никакой. — Множество людей в святилище слышало слова курьера. — Почему я должен уезжать, мама, скажи, пожалуйста?

— Потому, что ты этого не хочешь. Ты поступаешь наперекор тому, что должен делать, по-твоему. Извращенное поведение. Не представляю себе, откуда в тебе это.

Произнося эти слова, она осмелилась улыбнуться. Сегодня она хорошо выглядела, или свечи ее щадили. У него не было смальты такого белого цвета, как ее волосы, ничего похожего. Ходили слухи, что в Сарантии, в имперских стекольных мастерских изобрели метод…

Он прогнал от себя эти мысли.

— Ничего подобного. Я не собираюсь вести себя настолько очевидно. Возможно, иногда я бываю немного неосторожным, когда меня провоцируют. Сегодняшний курьер оказался круглым дураком.

— И ты ему, разумеется, так и сказал. Криспин невольно улыбнулся.

— Собственно говоря, это он назвал меня дураком.

— Это означает, что он — не дурак, а весьма наблюдательный человек.

— Ты хочешь сказать, что это не бросается в глаза? Теперь настала ее очередь улыбнуться.

— Моя ошибка.

Он снова наполнил свою чашу белым вином и наполовину разбавил его водой. Он всегда так делал в доме матери.

— Я не поеду, — сказал он. — Зачем мне ехать так далеко накануне зимы?

— Потому что ты не круглый дурак, сын мой, — ответила Авита Криспина. — Мы говорим о Сарантии, Кай, дорогой.

— Я знаю, о чем мы. Ты говоришь, как Мартиниан.

— Это он говорит, как я. — Старая шутка. Криспин на этот раз не улыбнулся. Он съел добавку рыбного супа, который был очень вкусным.

— Я не поеду, — повторил он позднее, у дверей, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в щеку. — У тебя такой замечательный повар, что мне невыносима мысль об отъезде. — От нее пахло, как обычно, лавандой. Его первым воспоминанием был этот запах. Он подумал, что первым воспоминанием должен был быть цвет. Запахи, вкус, звуки часто приобретали в его представлении оттенки цветов, а этот — нет. Цветок мог быть фиолетовым, даже пурпурным — царский цвет, — но его запах не имел цвета. Это был просто запах его матери, и все.

Двое слуг с дубинками в руках ждали, чтобы проводить его домой в темноте.

— На востоке есть повара лучше моего. Я буду скучать по тебе, сын, — спокойно ответила она. — Надеюсь, ты будешь писать регулярно.

Криспин к этому привык, но все равно фыркнул от отчаяния, шагая прочь. Один раз он оглянулся и увидел ее в луче света, одетую в темно-зеленое платье. Она приветственно подняла руку и вошла в дом. Кай свернул за угол в сопровождении ее слуг и прошел короткое расстояние до своего дома. Отпустил слуг и несколько секунд стоял у двери, глядя вверх, кутаясь в плащ от холода.

Голубая луна уже спускалась к горизонту в осеннем небе. Она была полной, как некогда было полным его сердце. Белая луна, восходящая в восточном конце улицы, обрамленная с обеих сторон и внизу последними домами и городскими стенами, представляла собой бледный, убывающий полумесяц. Астрологи придают значение подобным вещам. Они придают значение всему, что происходит на небе.

Криспин подумал, не сможет ли он отыскать смысл, связанный с ним самим. С тем человеком, каким он стал за тот год после лета последней чумы, когда он остался в живых и вынужден был своими руками похоронить жену и двух дочерей. В семейной могиле, рядом со своим отцом и дедом. Не в залитом известкой кургане. Некоторые вещи невозможно вынести.