Анатолий Нейтак - Попытка говорить 2. Дорога человека

Эти слова тоже давно стали ритуалом. Тролль произносил их много, много раз. И ещё много раз произнесёт.

Потому что есть вещи, не меняющиеся никогда.

Плевать я хотел на приказы. Пусть меня назвали Ровером, как собаку, но на самом деле суть моя весьма далека от собачьей. Я отправился в путь вместе с высокими господами потому лишь, что пребывание возле моста больше ничего не могло мне дать. Чего-то не хватало мне в том размеренном существовании, полном голосов реки, сливающихся в один мощный хор. В погонях за редкими брызгами смысла с непременным щелчком пастью, даже если смысл успевал ускользнуть обратно в поток. В редкой ласке тролля, для меня всё равно малоощутимой, так как растущая прямо на мне броня, замаскированная под шерсть, не очень-то хорошо ретранслирует осязательные сигналы. Всё это не оставляло меня равнодушным, но и не утоляло жажды, золотой нитью укоренившейся в бродяжьей натуре.

Перемены, перемены… что-то принесёте вы?

…первым потрясением оказался мост.

Нет, я знал, конечно же, что тролль ох как не прост, а также осознавал умом, что сооружение на его попечении, перекинутое через такой поток, не может быть всего лишь мостом. Но чтобы путь по нему стал настоящим испытанием?

А ведь стал.

Голоса реки плавно и неудержимо взвились до оглушительного крещендо. Брызги, каким-то чудом взлетающие слишком высоко, жалили меня хуже раскалённых углей, проникая сквозь хвалёную шубу брони, почти не потеряв силы. Наверно, дождь из серы и горящего напалма не оказался бы и в половину таким же болезненным. Но брызги есть брызги – мелочь, нюанс. А вот звук… свёрнутые в узлы ушные раковины не помогали: голоса ввинчивались в мою суть, невзирая ни на какие препоны, и терзали её, круша преграды, как папиросную бумагу. Наверно, так же ощущала бы себя кристаллическая решётка в момент плавления. Я бы охотно хлопнулся в обморок, если бы не режущее до крови понимание: стоит остановиться, и конец. Река взбурлит, принимая в своё лоно ещё одно пятно расходящихся смыслов, а меня как целого просто не станет.

Поэтому я вырвался вперёд и более-менее пришёл в себя лишь на другом берегу.

- Смотри-ка, выжил, невесть чей сын, – заметил лорд Печаль, кивая на распластавшегося у обочины чёрного зверя. – Интересно, где мастер-хранитель нашёл себе любимца на этот раз?

- Не знаю, брат мой. Но не возвращаться же ради таких пустяков.

- И то верно. Ровер! К ноге!

Валяющаяся без движения туша даже ухом не повела.

- Позволь мне, – улыбнулась леди Одиночество своему спутнику. И строго взглянула на непокорное создание. – Ровер, подойди.

Чёрный зверь приподнял голову, глянул на неё мутным до полной опустошённости взглядом, говорящим без слов: ну чего ты хочешь от страдальца, жестокая? Повинуясь странному импульсу, пришедшему невесть откуда, леди добавила:

- Я прошу тебя.

Моргнув, Ровер подобрался. Встал, хотя лапы его дрожали и ощутимо подгибались.

А потом подошёл и снова посмотрел на леди Одиночество.

Взгляды встретились, и нечто странное проскочило сквозь разделяющее их пространство. Словно два зеркала поставили друг напротив друга: быстрее, чем можно проследить, один и тот же импульс заметался туда-сюда, задевая в совершенно разных душах одинаковые струны, по закону резонанса усиливая внутреннюю дрожь. Леди подавила вскрик, поспешно отводя глаза. Но не удержалась – почти тотчас же посмотрела на чёрного зверя снова…

Поздно. И тем самым бесполезно. Он уже опустил тяжёлую, слишком крупную голову, словно задавшись целью изучить дорогу до последней песчинки. А когда принцесса попыталась проникнуть в его мысли, нашла лишь обрывки туманной серости, отзвуки, оставленные брызгами реки, да непроницаемо чёрную, как шерсть зверя, пелену, не пускающую глубже.

В другой момент это вызвало бы гнев. Как смеет низшее существо противиться её магии? Менее совершенной, быть может, чем у её родного брата и спутника, но ничуть не менее мощной? Однако теперь леди просто отступила, почти смущённая и определённо растерянная.

Одно она узнала точно: Ровер – никакая не собака. Ровер – это тайна.

И разгадать эту тайну хотя бы отчасти будет… приятно.

Проклятая река. Проклятая река. Сорок тысяч раз проклятая!

Я бежал возле коня принцессы, чуть отставая, чтобы не попадаться лишний раз на глаза высоким господам, и не чувствуя усталости. Но это и всё, на что я был способен.

То, что мир по обочинам дороги менялся быстрее, чем Отражения, тасуемые принцем Корвином – это было даже не полбеды, даже не четверть. Я ещё помнил, что такое клиповая подача материала, и взрывающаяся переменами реальность ничуть не сводила меня с ума… хотя я вполне допускаю, что даже опытный маг мог бы лишиться рассудка в центре подобного буйства. Я не вздрагивал, когда в низкие курганы по обочинам дороги начинали лупить иссиня-алые молнии, не спотыкался, когда мы пролетали сквозь пламенную пасть дракона в десять миль длиной или же ныряли на полном ходу в становившийся проницаемым, как иллюзия, каменный монолит. Мне попросту не было дела до таких мелочей, потому что я сам…

Ох!

Едва привыкнув перебирать четырьмя лапами, я обзаводился дополнительной парой лап, как какой-нибудь таракан. Шерсть на мне с неуловимой быстротой превращалась в положенные внахлёст костяные пластины, потом сменялась зеркальной металлической бронёй, потом – почти без перехода – на цветастые, как у попугая, перья. Вместо бега я низко левитировал над полотном дороги за неимением конечностей и отчаянно извивался длинным змеиным телом… а потом, едва успев осознать это, превращался в нарушающую все и всяческие законы золотую тень с двумя парами суставчатых клешней, радиальной симметрией "тела" и комплектом органов чувств, ровным счётом ничего общего с человеческим не имеющим.

Порой я превращался в такое, чему и описание-то дать затруднился бы. Весь спектр живых тварей от беспозвоночных червей и до высших шестиконечных хордовых (таксон, самыми знаменитыми представителями которого являются драконы) я пробежал в обе стороны не по одному разу; в коллекцию были включены чисто энергетические существа, от простейших полевых суперпозиций до шедевров, способных потягаться гармоничной сложностью с Королевой Фей и другими высшими тварями, машины самых разных типов и форм, а также некоторые сочетания всего перечисленного.

И знаете, за что я проклинал реку смыслов? Не за сумасшедшую смену форм и "внешних" сущностей, нет. Я проклинал её за то, что от этих бешеных трансформаций мне не удавалось отстраниться так же, как от когда калейдоскопических, а когда и стробоскопических вспышек внешней реальности, сквозь которую мчались, пригнувшись к гривам коней, высокие господа.