Татьяна Апраксина - Поднимается ветер…

— Только не извиняйтесь, — в притворном испуге вскинул руки Гоэллон. — Воды в этом доме хватит на нас двоих, а вот ваш испуганный лепет — не лучшее украшение вечера. Саннио сам кликнул служанку и потребовал еще воды. Та забрала таз, вернулась с новым кувшином и пустым тазом, потом долго топталась на пороге, пока герцог не закончил умываться и не кинул ей мелкую монетку. Потом он бросил Саннио расшитый, туго набитый кошелек.

— Будете расплачиваться с прислугой и трактирщиками. Все та же рыжая девчонка принесла ужин. Свежие лепешки и вареное мясо выглядели аппетитно, но пахли слишком сильно. Юноша постарался дышать через рот, чтобы не чувствовать нестерпимых сейчас ароматов, но, должно быть, как-то выдал себя. Гоэллон оторвался от трапезы и без лишних вопросов открыл свой кофр. Покопавшись в нем, он достал небольшую деревянную баночку, поставил ее на край стола.

— Намажьте виски и переносицу.

Темно-желтая мазь благоухала почище целой комнаты с лекарствами в школе мэтра Тейна, но спорить Саннио не посмел. От резкого запаха у него мгновенно выступили на глазах слезы, а кожа под мазью загорелась огнем. Он изумленно хлопал глазами, удивляясь, почему его еще не стошнило, но в невозможной вони было что-то освежающее.

— Разве вы не изучали полезные притирания и мази? — спросил герцог. — И неужто вас не пользовали этой мазью, с вашими-то головными болями?

— Нет, — покачал головой Саннио. — То есть, я изучал, но меня не…

— Почему?

— Я не жаловался.

— Какая героическая глупость, — усмехнулся Гоэллон. — Допустим, голова будет болеть у меня, и я прикажу вам облегчить… мои страдания. Что вы будете делать?

— Растирание уксусом…

— Чушь, оставьте уксус для придворных дам. Еще?

— Нюхательная соль?

— Туда же.

— Масла мускатника и лаванды?

— Интересно, кто из нас двоих тут прирожденный отравитель?

— Простите, я не знаю… — растерялся Саннио.

— Ладно, этим мы займемся позже. Вам лучше?

— Да, — сказал удивленный секретарь, понимая, что за время разговора его перестало тошнить, а проклятый обруч, сжимавший голову, ослабел.

— Тогда садитесь и ешьте. И отдайте мазь. Саннио вернул герцогу коробочку, и тот намазал себе виски и мочки ушей. Секретарь уселся за стол и осторожно надкусил ломоть мяса. Аппетита по-прежнему не было, но пища не вставала поперек горла, и это уже радовало. Дожевывая последний кусок лепешки, Саннио потянулся к кувшину и с удивлением обнаружил в нем не вино, как ожидал, а холодное молоко. Он с недоверием взглянул на герцога, но кувшин на столе был только один, и едва ли в кружке Гоэллона молоко превращалось во что-то еще. Снизу послышался очередной раскат хохота, звуки виолы и стук, словно что-то ударилось о стену. Герцог, не обращая внимания на шум, скинул кафтан и камизолу. Саннио вовремя подхватил одежду и аккуратно сложил ее на стуле, потом и сам разделся до рубашки.

— Ложитесь, — приказал Гоэллон. Саннио шмыгнул к стенке и накрылся видавшим виды, но чистым одеялом, которое припахивало зверобоем. Некоторое время спустя он высунул нос и вгляделся в темноту комнаты, освещенной лишь одной тоненькой свечой. Герцог неподвижно стоял у окна, глядя в черноту узкого окна. Левая рука, украшенная тяжелым серебряным кольцом, стискивала ворот рубахи так, словно тот был слишком тесен. Тяжелый профиль с выдающимся подбородком и высоким лбом казался вырезанным из мореного дерева, как статуи Сотворивших в часовне школы. Юноша задумался, боится ли человека, с которым его связала судьба, но так и не смог решить. Гоэллон казался мягким, он прощал секретарю все ошибки и заботился о нем, с ним было интересно беседовать, но мягкость эта напоминала кошачью лапу. Пока кошку не рассердишь, она не выпускает когти, но коли разозлил — берегись. Однако ж, каким бы ни был герцог, с ним было интересно. Неуютно — да, боязно — несомненно, но первый же день службы оказался невероятно богат на события, и Саннио уже не жалел о том, что судьба и воля мэтра Тейна свели их между собой.

— Саннио, я вам не девица в церкви, чтобы меня разглядывать, — не оборачиваясь, сказал герцог. — Что, не спится?

— Да, герцог.

— Вас так взволновала судьба северных земель?

— Нет, — признался Саннио, со стыдом осознав, что не вспоминает об этом уже давно. По правде говоря, еще не начало смеркаться, а он уже думал только о том, как паршиво себя чувствует, и еще — о ночлеге.

— Вы оставили в окрестностях школы какую-нибудь прелестную пастушку?

— Нет, герцог.

— Так что ж вам неймется? Саннио не решился признаться, что думает вовсе не о северных землях и не о пастушках, а о самом герцоге, точнее, о том, повезло ли секретарю, или не слишком. Вместо этого он промолчал, надеясь, что герцог не будет настаивать на ответе, и это маленькое нарушение ему простится. Так и вышло. Юноша отвернулся к стенке, накрылся с головой и постарался заснуть. Ложился ли герцог в эту ночь, или простоял у окна до первого света, Саннио так и не узнал.

Герцогиня Алларэ сидела перед зеркалом. Две служанки убирали ее длинные и густые волосы, готовя госпожу к утреннему выходу. В гостиной ее уже дожидались трое визитеров, но Мио не торопилась, наслаждаясь утренней болтовней с фрейлинами. Те сидели на козетках и изощрялись в сплетнях насчет придворных и посетителей дома Алларэ. Герцогиня поощряла улыбкой то одну, то другую. Фрейлинам разрешалось острить насчет любого гостя, и за самые удачные шутки Мио раздавала им мелкие, но приятные подарки — шпильки, браслеты, шелковые огандские чулки. По части знания сплетен и государственных новостей фрейлины могли дать много очков вперед прознатчикам первого министра и казначея. Пожалуй, только герцог Гоэллон всегда узнавал обо всем, что творится в Собре и за ее пределами, раньше, чем златовласая герцогиня, но случалось и так, что Мио сообщала ему новости первой.

— …а герцог Гоэллон вчера утром покинул город в сопровождении нового секретаря.

— Об отъезде герцога я знаю, мы простились накануне, — Мио еще в детстве выучилась улыбаться и встречать неприятные известия так, словно давно к ним готова. Врать было легко, главное — помнить, что и кому рассказываешь, и никогда не говорить разным людям противоречащие друг другу вещи. — А что за секретарь?

— Его видел мой галантерейщик, которого накануне приглашали в дом герцога, — сообщила Мари, которая даром что была чуть кособока, знала в городе всех модных портных, парфюмеров и прочих поставщиков товаров для женской прелести. — Говорит, мальчик — настоящая фиалка. Чуть выше среднего, тоненький, черноволосый, глаза, как море.