Дарья Иволгина - Степная дорога

Ознакомительный фрагмент

– На бочонок грошового вина сменял, – добавил Балдыка. Поморщившись, отложил платок, потянул витой шелковый шнур, висящий возле постели.

Вошла все та же служанка. Испуганно глянула на Соллия. Тот почувствовал себя неловко. Каким-то боком все время так выходило, словно он, Соллий, виноват в том, что Балдыке ничем нельзя помочь и спасти его может только чудо. А творить чудеса – не в смертного лекаря власти. К великому огорчению Соллия. Ибо многое он сейчас бы отдал за возможность если не полностью избавить Балдыку от жестокой участи, то, по крайней мере, облегчить его страдания.

Девушка подала умирающему воды и свежее полотенце, а окровавленный платок поскорее спрятала и унесла.

– Ну вот, – как ни в чем не бывало продолжал Балдыка, – стало быть, досталась книга Гафану, покойничку, самым что ни есть гнусным обманом… Он-то, хоть и был не бог весть каким грамотеем, хоть и подписывал свое имя двумя корявыми загогулинами, а оценить драгоценную рукопись сумел. А страницы с рисунками я украл у него давно. Когда забрал свою долю из гафановых денег и своими делами жить начал. Теперь уж недолго осталось… Пусть, думаю, послужат эти листы людям. Прежде-то я от них оторваться не мог. Всякий вечер, как лавку запру, так сундук открываю и разглядываю. Веришь ли, всегда там что-нибудь новенькое отыскивалось. То вдруг птичка, раньше не замеченная, выскочит, а то приметишь, какое потешное лицо у слуги на рисунке – и смеха не удержишь… А теперь вот и я… по примеру Гафана, значит… по его следу…

Соллий встал. Собрал листы, разложенные на постели больного, прижал их к груди и низко поклонился старому торговцу.

– Святы Близнецы, чтимые в Трех мирах, – медленно, торжественно возгласил он, ибо ничего более подходящего случаю, чем братское благословение Учеников, на ум ему не пришло.

– И Отец Их… – прошептал Балдыка. – Живи, молодой Ученик, с доброй памятью обо мне, разбойнике…

Соллий еще раз поклонился ему и поскорее вышел, унося с собой драгоценную находку.

Оказавшись в библиотеке Дома и вложив чудом обретенные листы в те места книги, где их так недоставало, Соллий открыл первую страницу рукописи. Перечитал словно бы новыми глазами давнюю запись на полях: "ДА ПОСЛУЖИТ В НАЗИДАНИЕ ЗДОРОВЫМ И К ИСЦЕЛЕНИЮ СТРАЖДУЩИХ. ДАР ДОМУ БЛИЗНЕЦОВ В МЕЛЬСИНЕ ОТ ГАФАНА-КУПЦА."

Соллий обмакнул в чернила остро отточенную палочку и твердым почерком приписал:

"…И БАЛДЫКИ СОЛЬВЕННА, ТОРГОВЦА ТКАНЯМИ В МЕЛЬСИНЕ. МОЛИТЕСЬ, БРАТИЕ, ЗА ОБОИХ – ДА ЛЯЖЕТ ЗВЕЗДНЫЙ СВЕТ ИМ ПОД НОГИ! ПО ГРЕХАМ И ДОБРОДЕТЕЛЬ; НАМ ЖЕ ЗАВЕЩАНА ЛЮБОВЬ".

Несколько дней спустя брат Гервасий прочитал эту приписку, когда зашел в библиотеку продиктовать Соллию новые комментарии к его труду. А прочитав, вдруг как-то просиял: возможно, и поторопился старый наставник с грустными выводами насчет Соллия. Не исключено, что именно в служении Младшему на многотрудном поприще милосердия Соллий обретет истинное свое призвание.

Все в новой его жизни казалось Салиху дивом. Казалось, не нашлось бы среди окружающих его сейчас вещей, людей и их обычаев такого, что не вызывало бы у него искреннего и глубочайшего изумления. Алаху же невежество чужака попеременно то смешило, то раздражало.

Заметив висящих у входа в юрту Трех Небесных Бесноватых – наиболее чтимых в роду Алахи идолов – Салих остановился, поглядел на них с каким-то непонятным для Алахи умилением и уже потянулся было, чтобы взять их в руки, когда девочка, опомнившись, хлопнула своего раба по спине.

– Стой! Что ты делаешь?

Он обернулся, все еще глупо улыбаясь:

– Разве это не твои куклы, госпожа?

– Это… это духи! Боги! – оскорбленно ответила Алаха. На ее щеках вспыхнул румянец. Какой беды мало не натворил! И то неизвестно, не прогневались ли Трое – норов у них покруче, чем у Алахи и ее брата вместе взятых, а могуществом они превосходят самого великого из хаанов Вечной Степи! Что с того, что на сторонний погляд кажутся они малы и неказисты!

На длинном куске белого войлока крепятся в ряд три фигурки, сшитые из черного войлока и украшенные вышивкой и бисером. Их лица с круглыми ртами и глазами-щелками нарисованы краской. Алахе они всегда казались разными, вечно меняющими выражение, точно войлочные идолы и впрямь были живыми существами и умели гримасничать.

К войлочному телу каждого из Трех было пришито еще по одному человечку, вчетверо меньшему, сделанному из тонких серебряных пластин. Когда идолы гневались или хотели о чем-то предостеречь людей, или, скажем, требовали подношений, серебряный человечек внутри войлочного начинал звенеть. Тогда звали шаманку, и она вопрошала Трех Небесных Бесноватых. Они, как правило, охотно отвечали ей – ведь они были духами домашнего очага и по-своему любили людей, гревшихся одним с ними теплом и евших одну с ними пищу. Трое давали добрые советы. Они предупреждали об опасностях и несчастьях. По слову шаманки для идолов иной раз убивали овцу, черную или белую. Мясо животного ели на торжественном пиру, где выпивалось огромкое количество кумыса и арьки. Кости, оставшиеся после трапезы, сжигали. Сердце животного всю ночь на особом блюде стояло перед идолами, а утром его куда-то уносили.

Алаха от всей души чтила идолов. Она так привыкла к тому, что один только вид Трех Небесных Бесноватых внушает нормальному человеку глубочайшее уважение, что даже растерялась, когда Салих допустил столь ужасный промах. Воистину – дикарь он, этот человек из Самоцветных Гор!

Потому только и сумела, что вымолвить в ответ на целый рой невысказанных вопросов, готовых уже вылететь из уст невоздержанного чужака:

– Это идолы! Кланяйся им!

Слегка помедлив, он все же склонил перед войлочными фигурками голову. Мимолетно подумал: видел бы сейчас его брат Соллий! Тот, что хотел вернуть лжеца в Самоцветные горы…

Но боги Алахи – в отличие от Божественных Близнецов – похоже, и не требовали от человека искренней веры и почитания. Они легко удовлетворялись внешними признаками уважения.

Юрта показалась Салиху самым теплым и уютным домом из всех, где ему когда-либо случалось преклонить голову. За исключением отцовского дома, конечно. Но в отцовском доме в последний раз он был так давно, что это воспоминание даже самому Салиху уже начало казаться всего лишь плодом воспаленного воображения.

В доме Алахи (про себя, мысленно, Салих – человек оседлого образа жизни, несмотря на постоянное вынужденное скитальчество из огня да в полымя – сразу стал называть обиталище своей хозяйки "домом") – в доме пылал очаг. По стенам висело самое разнообразное платье, и повседневное, и нарядное, украшенное шитьем, и теплое, зимнее, на меху. Здесь же хранилась домашняя утварь, а также луки, колчаны, полные стрел, две тонкие кривые сабли. Пол был густо застлан коврами и шкурами.