Алексей Семенов - Травень-остров

Сопровождал Зорко рыжеволосый юноша в синей рубахе и серых полотняных штанах, разумевший по-сольвеннски.

— Ты кто будешь? — спросил его Зорко.

— Зовусь Андвар, Торстейна-бонда сын, — отвечал парень.

— А меня Зорко, сын Зори.

— Как? — удивился Андвар. — Как отца звали?

— Отца Севрюком звали, — ничуть не удивился непониманию сегвана Зорко: за дорогу он привык, что встречные не понимают веннских «материнских» отчеств.

— А почему тогда «сын Зори»? — полюбопытствовал провожатый. Для сегвана было такое не слишком обычно: другой бы только плечами пожал, а этот расспрашивать принялся. Должно быть, часто с сольвеннами дело имел.

— Потому что мать так зовут, — объяснил венн. — Водится у нас так, да и у сольвеннов прежде водилось — матери имя допрежь поминать, коли себя называешь.

— А-а, — протянул Андвар, делая вид, что понимает, но тут же опять спросил: — А зачем так?

Зорко взглянул на сегвана, как ученейший аррант посмотрел бы на дикаря, вздохнул и принялся втолковывать:

— От женщины все родится: и зерно земля-мать родит, и зверь всякий от матери происходит, и человек тож. Значит, в ней жизнь заключена. А коли так, то и вся мудрость, что в мире ни есть. Она эту жизнь в себе носит, оберегает. И явную, когда плод уж в ней, и тайную, когда и плод еще не завязался, а она уж знает о нем. Значит, и называться по матери следует, коли хочешь вернее себя оберечь…

Зорко не часто приходилось держать подобные длинные речи, да еще объяснять то, что и так каждому понятно должно быть, и он остановился перевести дыхание, чем немедля воспользовался Андвар.

— А меня не так учили, — перебил он. — Храмн-отец мир создал и человека тоже. И от чудовищ мир охраняют воины и боги, а женщины дома сидят, варят, прядут, ткут.

— Ладно, потом расскажешь, — примирительно молвил Зорко. — Ты лучше меня извести, когда меня Ранкварт-кунс ваш ждет.

— Мне велено помочь тебе переодеться и умыться с дороги и еще делать все, что ты попросишь, только в город пока тебе нельзя, — ответил с готовностью Андвар. Приказания кунса, как видно, здесь было принято выполнять без задержки и тщательно.

Андвар ловко подхватил одной рукой кувшин, а другой — полотенце.

— Погоди, — смутился Зорко: дома венн привык умываться и одеваться без помощи со стороны. — Это я уж сам. Ты лучше к обозу нашему сходи, возьми там мой короб берестяной заплечный — тебе всякий его укажет — да принеси сюда.

Андвар кивнул и исчез.

Зорко остался один. По дому ходили туда-сюда люди: хлопотали по хозяйству, расселяли гостей. Воины Хаскульва, кроме тех, что были его охраной, ушли куда-то на другой двор, где жила боевая дружина галирадских сегванов. Это была грозная сила, но сольвеннские кнесы до сих пор как-то умудрялись уживаться с сегванами, при этом не без пользы для себя. Да и как ни храбра была эта дружина, а войско кнеса было не хуже, а числом превосходило сегванов пятикратно, если не более того.

Венн успел умыться над дубовой кадушкой и переодеться в чистое — рубахи пришлись как раз впору, должно быть, женский глаз сначала оценил фигуру Зорко, прежде чем одежда была положена на скамью, — когда из-за занавески вынырнул Андвар, держа короб в охапку.

— Благодарствую, — поклонился юноше Зорко, принимая у него короб и ставя его на скамью.

— Прости, но крышка у твоей поклажи приоткрылась, — объявил тут Андвар, честно глядя Зорко в глаза. — Скажи, это ты сам резал?

И молодой сегван указал на краешек маленькой прялки, действительно украшенной резьбой самим Зорко и взятой им с собою просто так, на память.

— Сам, — кивнул Зорко, вытащил прялку и подал ее Андвару.

— Красиво! — восхитился сегван. — Меня Охтар-бонд тоже учит по дереву резать, только он таких узоров не делает.

— А что он делает? Богов да героев великих? — полюбопытствовал Зорко.

— Да, — отвечал Андвар, глядя на Зорко чуть удивленно: дескать, что ж еще на дереве резать? — И еще драконов и иных зверей.

— Ладно, — одобрил Зорко. — А цветы?

— Цветы? — усомнился Андвар. — Нет, цветы — нет. Цветы вельхи искусно режут.

— А взглянуть можно ли? — загорелся Зорко. — И цветы вельхские, и на драконов, — добавил он, чтобы польстить за глаза учителю Андвара, Охтару.

— Можно, — согласился Андвар, любовно поглаживая гладкую полированную резьбу прялки. — Как тризна минет, так и к Охтару тебя поведу. А есть у тебя еще что-нибудь посмотреть?

— Немного есть, — усмехнулся Зорко. Парень был не по-сегвански суетлив, да и разговаривал на сольвеннский лад, однако резьбу, как видно, любил. Не Хаскульв ли постарался, чтобы именно такого провожатого приставили к Зорко?

Венн разложил на скамье резные гребни, рамку для зеркальца, рукояти ножей, обереги, игрушки, иную мелочь, коя места в коробе много не занимала, а продать ее на случай нужды всегда можно было. Андвар брал в руки то одну, то другую вещицу, рассматривал внимательно и придирчиво, вертел так и сяк.

— А что-нибудь еще есть? — наконец насытился он лицезрением веннской работы.

— Резьбы нет более, — отвечал Зорко. — Если на краски взглянуть желаешь, то покажу…

Зорко сомневался, что юный сегван захочет на краски глядеть: красили обычно полотно, и крашение считалось, у сольвеннов во всяком случае, делом неинтересным и по большей части женским. Однако ж в Галираде времени не теряли. Ранкварт-кунс не только воином был отменным, но и купцом не из последних. Не мог он позволить себе на дворе бездельников держать. Коли уж учился кто у него ремеслу, так учился всерьез. Немало приезжало в Галирад и нарлакцев, и аррантов, и саккаремцев, а уж они разумели, как красками работать, чтобы красу необыкновенную сотворить. Видел и Андвар, как можно сделать узорчатую ткань, как расписать дерево или фарфор — шо-ситайнскую диковину. Видывал он и эмаль цветную, и бирюзу, и раскрашенные кожи. Видел и книги с цветными рисунками по пергаменту, и картины, кои писали арранты на холстах. Много видел Андвар такого, чего не видел Зорко, живший в веннских чащах, но тем сильнее было удивление сегвана, когда Зорко развернул перед ним три небольших своих холста.

На первом рисовал Зорко своего пса дворового — лайку Басалая, прозванного так за непомерную важность и опрятность. Пес каждую соринку из шерсти тщательно выгрызал, а держался так, будто на дворе твари главнее его не было, но дом охранял справно, к тому же был ровно и красиво — в рыжий с белым — окрашен. Пес сидел у завалинки, горделиво задрав морду и выпятив широкую белую грудь. Крепкие передние лапы собаки упирались в мягкую сыроватую почву двора, так что каждый мускул проглядывал под пушистой шерстью. Уши, несмотря на благостное настроение, вызванное хозяйской лаской и теплым солнышком, стояли торчком, а круглый черный глаз Басалая смотрел лукаво и лучился довольством. Уголки приоткрытой пасти загибались вверх, и казалось, что собака улыбается.