Ив Форвард - Анимист

Лимурку звали Хашана, и, как оказалось, Катака ей нравится не больше, чем трем студентам… м-м… путешественникам. Несмотря на прежние попытки схитрить, скоро они уже болтали с Хашаной, как старые друзья, и даже рассказали, что у Алекса завтра выпуск.

– Ну что же, поздравляю.

Хашана залпом осушила кружку. Все четверо пили на равных, хотя Алексу, который говорил меньше друзей, показалось, что хозяин вроде бы наполняет кружку лимура из другого бочонка. Ей-то, наверное, дает пойло получше этого фруктового сока, подумал он про себя, но поскольку Хашана предложила заплатить за всех, промолчал. Он понимал, что выпил больше, чем следовало, и теперь был рад притормозить. И по-прежнему чувствовал себя пьяным; в сущности, даже еще хуже, чем раньше. Наверное, от сидения в шатре.

– Н-да, неплохо для мальчишки-раба, а? Джосин хлопнула Алекса по плечу, снова сбивая его на землю.

– Джосин! – прикрикнул Фил. – Ну же, помнишь, мы договорились не упоминать об этом?

Алекс снова забрался на скамью, лицо его было странного бледно-малиново-зеленого оттенка.

– Ой, черт, прости, – охнула Джосин. – Вот, выпей-ка еще.

Алекс взял кружку и сделал большой глоток, чтобы спрятаться от пристального взгляда Хашаны.

– Раб? Неужели? В колледже?

Ее хвост подрагивал. Алекс устало кивнул; он был пьян, и ему было все равно. Реальность то словно бы расплывалась, то снова приобретала четкость, так что, возможно, это не имело значения.

– Ага, его родители были так бедны, что им пришлось продать его, – объяснила Джосин, размахивая кружкой. – Но его заметил поисковик колледжа и купил. И понимаешь, после выпуска он отправится в духовный поиск.

– А потом, когда у меня будет аним, вернусь сюда, – добавил Алекс, для выразительности тыча пальцем в крышку стола. – Сюда. Заканчивать обучение.

– А потом его купят.

Фил дружески хлопнул приятеля по спине, так что тот стукнулся головой о стол.

– Наймут! – запротестовал Алекс, уткнувшийся носом в стол.

– Ага, наймут, чтобы погасить долг…

– У лимуров нет рабов, – холодно сказала Хашана. – Странно, что Катака допускает это.

– Ш-ш-ш! Эт-то с-с-се-екрет, – прошипела Джосин, подмигивая. – Он один такой. За меня заплатил отец.

– За меня тоже, – добавил Фил.

– А что об этом думаешь ты, мальчик? – спросила Хашана; она пушистыми пальцами схватила Алекса за короткие волосы и подняла его голову со стола, чтобы видеть лицо. – Каково это – быть купленным или проданным?

– Мерзко, – пробормотал Алекс. – Столько времени – а я вещь. Шесть лет дерьма, работы, пота, уроков – и в конечном счете я по-прежнему… вещь.

– Но теперь эта вещь стоит гораздо дороже, – заметил Фил.

– Не намного. – Алекс допил кружку и попытался встать на ноги. – Вот, погляди на меня. Маленький. Тощий. Хуман. Мне надо связать саблезубого льва или что-то в этом роде, чтобы завоевать хоть какое-то уважение. Ха!

И он, потеряв сознание, повалился на компанию лимуров, которым это вторжение совершенно не понравилось. Джосин и Фил попытались вытащить приятеля и сами оказались в гуще шумной драки, к которой вскоре присоединились и прочие посетители бара, кроме Хашаны, которая спокойно забралась на стропила, и Алекса, который пришел в себя настолько, что смог уползти.

Он смутно сознавал, что что-то не так. Этот самый фруктовый сок явно был настоящим алкоголем – и очень даже крепким. Алекс не мог идти – только ползти. Он нашел дыру в ткани шатра и вывалился в грязь. Представители всех рас спотыкались об него, ругались, пихали его. Алекс упал, покатился, его вырвало. Это, кажется, не слишком помогло. Он продолжал ползти, его окружила темнота.

– Ты дал тилку хуманам ? – недоверчиво спросил Кинтоку.

Анимиста-лимура вызвали из колледжа, когда лимурская полиция вытащила наконец Джосин и Фила из свалки. Оба были без сознания и едва дышали.

– Они попросили чего-нибудь покрепче, – пожал плечами хозяин. – Это было самое крепкое.

– Был тут кто-нибудь еще? Я знаю этих двоих. Должен был быть еще один.

– Был еще один. По-моему, самец. Маленький. Сейчас я его не вижу, – ответил хозяин. Кинтоку выругался.

– Алекс. Ну, приятель, если по твоей милости…

Он вытащил из шерсти на спине кожистый сверток, и тот развернулся в маленького крылана. Прочие лимуры отступили, бормоча и закрывая уши при этом проявлении силы анимиста. Анимизм являлся единственным типом волшбы, который лимуры допускали, но и к нему относились настороженно.

Кинтоку переглянулся со своей анимой, погладил кончиком пальца мягкую шерстку, и летучая мышь тихонько зачирикала в ответ.

– Миска, ищи Алекса. – Он вздохнул. – Опять. Неистово хлопая крыльями, летучая мышь сорвалась с места, едва не задев выход из шатра.

Алекс был как в тумане: полз по чему-то вонючему, потом свалился в канаву. Внезапно он понял, что остался один и – на мгновение – свободен. Несмотря на тошноту, это чувство опьяняло. Где-то в темноте вроде бы шумело море; если он сумеет найти берег, то, возможно, найдет лодку, может быть, сумеет выбраться с острова. Мысль, что завтра ему так и так позволят уехать, мелькнула и пропала.

Как упомянул Фил, он уже не раз пытался сбежать. И тщетно, всегда тщетно. Анимисты всегда находили его – благодаря разнообразным анимам, которые бегали быстрее, видели дальше и всегда выслеживали его по запаху и звуку. А потом приходили работники колледжа и забирали его.

Алекс пытался объяснить, заставить их понять – бесполезно. Хуманы из колледжа, кажется, считали его неблагодарным, полагая, что, раз ему дали кров, еду и образование, он не имеет права даже мечтать о побеге. С ним никогда не обращались хуже, чем с другими студентами. Но, однако, он не был свободен.

На этот раз он успел уже добраться до берега, когда над головой раздался писк летучей мыши и среди пальм мелькнула мохнатая тень. Когда подошел Кинтоку – его глаза почти светились от гнева, – Алекса вырвало прямо на лимура. Потом он потерял сознание.

Небо становилось светлее, а шум – все громче. Запевалами обычно выступали обезьяны-ревуны; они начинали с коротких воплей, которые быстро становились настолько громкими, что разносились на много миль и действенно будили всех прочих. Далее вступал хор больших кошек, а к их несмолкающему, визгливому реву добавлялся кашель гиен. Потом, словно протестуя против шума, подключались псовые: лаяли, тявкали, выли (волки тише и ниже всех). Пронзительный свист доносился из загонов для куньих, ревущий лай – из колонии ластоногих на берегу. Снова и снова кукарекали петухи в курятниках, издавали шипящие крики траусы, а местные попугаи либо подражали другим животным, либо просто испускали хриплые вопли. Вносил свой вклад и копытный скот – фыркал, блеял, мычал, ревел, – а мириады существ поменьше помалкивали, повинуясь инстинкту скрытности. Наконец, когда из-за горизонта показалось солнце, заливая море золотым светом, раздался жутковатый слаженный хор щебечущих завываний: обитающие в колледже лимуры приветствовали рассвет.