Мэрион Брэдли - Верховная королева

– А погиб ли он в битве?

– Еще как погиб! Когда осадили город Трою, всех рыцарей и воинов созвали к ее стенам, и Ахилл отправился на войну вместе с прочими и оказался лучшим из рыцарей. Еще рассказывают, что ему предложили выбор: либо он благополучно доживет до седых волос и умрет стариком в собственной постели и все о нем позабудут, либо жизнь его будет коротка и погибнет он молодым, в расцвете славы; и Ахилл предпочел славу; так о нем и по сей день повествуют сказания. Он сразился с одним троянским рыцарем по имени Гектор – Экторий по-нашему…

– С тем самым сэром Экторием, что воспитал короля нашего Артура? – изумленно уточнил мальчуган.

– Конечно же, нет; ведь это все случилось много сотен лет назад; но, может статься, то был один из его предков.

– Когда я отправлюсь ко двору и стану одним из Артуровых соратников, я буду первым воином в бою и возьму все награды на ристалище, – объявил Гарет. Глаза его размерами напоминали блюдца. – А что сталось с Ахиллом?

– Не помню… эту легенду я слышала очень давно, еще при дворе Утера, – отозвалась Моргейна, потирая ладонями спину, как если бы у нее болело и там.

– Моргейна, а расскажи мне про Артуровых рыцарей. Ты ведь Ланселета своими глазами видела, правда? Я тоже видел – на коронации. А он драконов убивал? Моргейна, ну, расскажи…

– Не досаждай ей, Гарет; Моргейне нездоровится, – одернула мальчика Моргауза. – Ну-ка, беги на кухню; глядишь, там для тебя лепешка найдется.

Малыш недовольно надулся, однако достал из складок туники своего деревянного рыцаря и побрел прочь, вполголоса с ним беседуя:

– Итак, сэр Ланселет, отправимся-ка мы в путь и перебьем-ка мы в Озере всех драконов до единого…

– Этот только о войне и битвах толкует, – досадливо проговорила Моргауза, – да еще о своем ненаглядном Ланселете: будто мало мне, что Гавейн уехал на войну вместе с Артуром! Надеюсь, когда Гарет повзрослеет, в земле воцарится мир!

– Да, мир воцарится, – отрешенно промолвила Моргейна, – да только это все равно, потому что он погибнет от руки лучшего друга…

– Что? – воскликнула Моргауза, глядя на нее во все глаза, но отсутствующий взгляд молодой женщины ровным счетом ничего не выражал. Моргейна мягко встряхнула собеседницу за плечи:

– Моргейна! Моргейна, тебе недужится?

Моргейна заморгала, покачала головой:

– Прости… что ты сказала?

– Что я сказала? Скорее, что такое ты сказала мне! – подступилась было к гостье Моргауза, но в глазах молодой женщины отражалось такое неизбывное горе, что по коже Лотовой супруги пробежали мурашки. Она погладила гостью по руке, списав мрачные речи на бред и беспамятство. – Ты, похоже, просто-напросто задремала с открытыми глазами. – Моргаузе очень не хотелось верить в то, что, возможно, на краткий миг к Моргейне пришло Зрение. – Нельзя так себя изводить, Моргейна; ты почти не ешь и не спишь вовсе…

– От еды меня тошнит, – вздохнула молодая женщина. – Ох, будь сейчас лето, я бы не отказалась от фруктов… прошлой ночью мне снилось, что я ем яблоки Авалона… – Голос ее дрогнул, Моргейна опустила голову так, чтобы Моргауза не заметила повисших на ресницах слез, стиснула руки и сдержала непрошеные рыдания.

– Всем нам опротивели соленая рыба и копченая свинина, – отозвалась Моргауза, – но если Лоту повезло на охоте, надо бы тебе подкрепиться свежим мясом… – «На Авалоне Моргейну научили не обращать внимания на голод, жажду и усталость, – подумала про себя хозяйка замка, – и теперь, когда она на сносях и могла бы дать себе послабление, она словно гордится, терпя лишения и ни словом не жалуясь».

– Ты – обученная жрица, Моргейна, и к воздержанию тебе не привыкать, но ребенку твоему голод и жажду выносить трудно, и сама ты слишком исхудала…

– Не насмехайся надо мной! – яростно отозвалась Моргейна, указывая на свой огромный, выпяченный живот.

– Но руки и лицо у тебя – просто кожа да кости, – промолвила молодая женщина. – Нельзя тебе морить себя голодом; ты носишь дитя, хоть о нем бы подумала!

– Я задумаюсь о его благополучии, когда он задумается о моем! – отпарировала Моргейна, резко вставая, но Моргауза, завладев ее руками, заставила ее вновь опуститься на скамью. – Милая девочка, уж я-то знаю, каково тебе приходится; я же четверых родила, ты разве забыла? Эти последние несколько дней хуже, чем все долгие месяцы, вместе взятые!

– И ведь не хватило же у меня ума избавиться от него, пока еще было время!

Моргауза открыла было рот, намереваясь одернуть собеседницу, но лишь вздохнула и промолвила:

– Поздно судить да рядить, как следовало поступить и как не следовало; еще дней десять – и все завершится. – Моргауза извлекла из складок туники свой собственный гребень и принялась расплетать спутанную косу гостьи.

– Полно, оставь, – досадливо бросила Моргейна, отстраняясь. – Завтра я сама все сделаю. Уж больно я устала, чтобы об этом задумываться. Но если тебе опротивело иметь перед глазами этакую растрепу, так ладно, давай сюда гребень!

– Сиди спокойно, леннаван, деточка, – промолвила Моргауза. – Помнишь, когда ты была совсем маленькой, ты, бывало, звала меня, чтобы я тебя расчесала, потому что твоя няня, – как бишь ее звали?.. А, помню: Гвеннис, вот как, – она тебе все волосы выдирала, и ты говаривала: «Пусть лучше тетя Моргауза меня причешет». – Моргауза осторожно распутала колтуны, пропуская сквозь гребень прядь за прядью, и ласково потрепала Моргейну по руке:

– У тебя чудесные волосы.

– Темные и жесткие, точно грива пони зимой!

– Нет, мягкие и тонкие, точно черная овечья шерсть, и блестящие, точно шелк, – возразила Моргауза, по-прежнему поглаживая темные пряди. – Сиди смирно, я заплету… Вот всегда я мечтала о девочке, которую могла бы наряжать в красивые платьица и вот так заплетать ей волосы… но Богиня посылала мне одних сыновей, так что почему бы тебе не побыть моей маленькой дочкой – сейчас, когда я тебе нужна… – Моргауза прижала темнокудрую головку к груди, и Моргейна прильнула к ней, вся дрожа, изнывая от непролитых слез. – Ну, полно, полно, маленькая, не плачь, уже недолго осталось… совсем ты себя извела, до чего нужна тебе материнская забота, маленькая ты моя девочка…

– Просто… здесь так темно… до того солнышка хочется…

– Летом солнца нам достается в избытке; даже в полночь еще светло, вот почему зимой его так мало, – промолвила Моргауза. Моргейна по-прежнему сотрясалась от безудержных рыданий; Моргауза крепче прижала ее к груди и принялась мягко укачивать. – Полно, маленькая, полно, леннаван, полно; уж я-то знаю, каково тебе… Гавейна я родила в самый темный зимний месяц. Мгла стояла непроглядная, и буря ярилась, вроде как сегодня, а мне было только шестнадцать, и боялась я ужасно – о родах и детях я ровным счетом ничего не знала. Как я тогда жалела, что не осталась на Авалоне жрицей, или при дворе Утера, или где угодно, лишь бы не здесь. Лот вечно воевал где-то в дальних землях, я ненавидела свой огромный живот, меня все время тошнило, и спина ныла, и я была совсем одна-одинешенька среди чужих мне женщин. Хочешь верь, хочешь нет, но только на протяжении всей этой зимы я втихомолку брала к себе в постель свою старую куклу и обнимала ее, засыпая в слезах! Что я была за ребенок! Уж ты-то по крайней мере взрослая женщина, Моргейна.