Багряный цвет как символ радости - Эрик ЛаРокка
— Конечно. Я приверженец этой веры, сэр, — говорю я ему. — Не знаю, почему кто-то может возражать против испытания. Это благородный поступок.
— Да, конечно, — говорит палач, поднимаясь со своего места и прохаживаясь по небольшому пространству перед единственным выходом из комнаты. — Твой отец знал, какая честь его ожидает, когда его выбрали.
У меня сворачивается желудок, когда я слышу, как он упоминает моего отца. Я чувствую, как меня колотит от ярости растущей в груди, и этот адреналин пронизывает все тело. Мне кажется, что я могу захлебнуться, что у меня начнется сильная рвота, если я услышу, как он упоминает его имя.
Мой взгляд блуждает в углу комнаты, где стены сходятся, и я не могу не заметить небольшой топор с полированной серебряной рукояткой — оружие этого года. Хотя топоры используются всегда, инструмент меняется из года в год. Мне кажется удивительным, что то самое оружие, которым будет покончено с жизнью какого-то несчастного человека, случайно прислонено к стене в личных покоях палача.
— Да. Мой отец, — тихо говорю я. — Возможно, поэтому я и вызвался. Потому что он сказал мне, какой честью для него было быть избранным. Я подумал, что, возможно, смогу отдать ему дань уважения.
— Ты мог прийти в любой из последних трех лет и стать добровольцем, — говорит палач. — Почему сейчас?
Я не могу не задаваться вопросом, поймал ли он меня. Знает ли он, почему я добивался аудиенции у него, почему я вызвался в комитет старейшин.
— Раньше я не был готов, — отвечаю я. — Но теперь я готов!
Он возвращается на свое место и прикуривает сигарету.
— Знаешь, быть ответственным за чью-то смерть — это не слишком уважительно. У деревенских палачей никогда нет возможности по-настоящему отдать себя городу. Служить обществу, я имею в виду.
Его признание удивляет меня.
— Вы об этом думаете? — спрашиваю я его.
— Как же иначе? — произносит он. — С людьми, которые поднимаются на эту платформу и упираются головой в плаху, что-то происходит. Они выходят за рамки. Они становятся чем-то действительно выдающимся. Ты понимаешь меня, щенок?
Он тяжело затягивается сигаретой, выпустив мне в лицо клубы дыма.
Интересно, может быть, это окажется проще, чем я предполагал?
— Вы хотели бы быть таким же, как они? — спрашиваю я.
Он закатывает глаза, как будто оскорблен тем, что я спросил.
— Ты думаешь, я не хочу?! Это превратило бы меня в нечто великое. В мученика. Воистину достойного всей Божьей благости и милости.
— Конечно, вы могли бы стать добровольцем, — говорю я. — Вы могли бы отказаться от своего титула и принять роль нового приношения деревни.
— Боюсь, все не так просто, — шепчет он. — Меня уже научили некоторым вещам. Вещи, которые должны быть инициированы мной и только мной.
Я думаю, может быть, именно сейчас я расскажу ему, кто я и кем был мой отец. И стоит ли мне говорить ему об этом, если уж на то пошло.
Я удивлен его ранимостью, особенно после того, как увидел, как он осквернил тело моего отца во время казни — вульгарным способом расстегнул молнию и помочился в разрез, который он открыл в разрубленных позвонках моего бедного отца.
— Я могу сделать это для вас, — говорю я ему.
Он смотрит на меня странно и в то же время почти так, как будто ожидал, что я скажу что-то, что заставит его сделать паузу.
— Что сделать?
— Я могу взять тот маленький топорик, который вы прислонили к стене, и раскроить вам голову, пока этот стол не окрасится в красный цвет, — говорю я ему.
Он смеется, но это больше похоже на то, что у него в горле что-то запершило.
— Они режут вас, как скот, — говорит он. — Ты никогда не смог бы стать добровольцем для ежегодного пожертвования. Ты — ничтожество.
— Может быть, именно этого я и хочу, — сказал я ему. — Может быть, поэтому я и пришел сюда.
Палач смотрит на меня слишком долго. Я съеживаюсь, немного обескураженный его пристальным взглядом. Впервые мне кажется, что мы действительно видим друг друга насквозь.
— Ты пришел сюда не для того, чтобы стать добровольцем, щенок, — говорит он. — Ты пришел сюда, чтобы убить меня.
Я тяжело сглатываю. Такое ощущение, что горло заполнили мокрым цементом.
— Я просто... не ожидал, что это то, чего вы жаждете, — говорю я ему. — Я никогда не думал, что это то, чего вы хотите.
Палач снова поднимается со стула и идет в угол комнаты, где берет небольшой топор. Он бросает его на стол и направляет рукоятку ко мне.
— Возьми его, тварь, — говорит он.
Затем, без всяких фанфар и пышных изысков, характерных для публичных казней в нашей деревне, палач садится и прижимает свою голову к дереву стола, заведя обе его руки за спину, как будто он там связан.
Какое-то время я смотрю на него с открытым ртом, словно отчаянно пытаясь осмыслить открывшееся передо мной зрелище. Странно видеть его таким беззащитным, таким готовым и желающим стать моей жертвой. То ли он всегда был склонен к подношениям, то ли это новообретенная форма уверенности, я не могу сказать точно.
Несмотря ни на что, вот он. Передо мной. Голова прислонена к столу, шея обнажена из-под воротника камзола. Готов к расправе. Готов к тому, чтобы выйти за пределы и стать чем-то поистине чудесным, поистине необыкновенным.
Я беру топор в руки и на мгновение ощущаю его вес. Серебряная рукоять кажется гладкой и чистой. Ни разу не использовалась. Лезвие острое, сверкающее.
Я обхожу вокруг стола и смотрю на него, гадая, о чем он, должно быть, думает. Он не вздрагивает и не съеживается, когда я стучу острием лезвия по столу, пытаясь напугать его, чтобы уничтожить ту твердость и стойкость, которую я в нем вижу. Вместо этого он принимает все со спокойным достоинством.
По какой-то причине это больно.
Я хотел, чтобы он страдал. Я хотел видеть, как он плачет, как падает на колени. Я хотел услышать его мольбы, услышать, как он умоляет меня пощадить его, прежде
