Голубиная книга 2 (СИ) - Ирина Боброва

и шестьдесят годов минуло прошлой осенью, а в силе не убавил, не потерял: подковы руками гнул не морщась, коней на скаку останавливал сам, бабам того не позволял. Вообще — то бабы в Лукоморье лошадям под ноги не кидались, не дуры чай, и к порче домашнего скота склонности не имели. К таким подвигам только у одной способность была — у Вавилиной жены. Но царица на мелочи не раскидывалась, одиноких коней игнорировала, пусть себе скачут. Ей табуны в степи на скаку останавливать привычнее.

Имя у царицы, согласно национальности, хызрырское — Кызыма, и внешность тоже национальности соответствующая: лицо будто слегка пришлёпнуто, глазки узенькие, носик кнопочкой, а рот большой. Как улыбнётся, так ничего больше на лице и не остаётся, кроме улыбки — то. И фигура у Кызымы для верховой езды удобная, для скачек приспособленная идеально: царица росточком махонькая, костью узенькая, а ноги колесом — чтоб бока конские обхватывать покрепче. Так порой идет через дворцовый двор, ножками кривыми перебирает, и не поймешь: то ли идет, то ли катится?

Долго вдовцом ходил Вавила, долго смерть первой жены оплакивал, но потом переключился на дела насущные, на жизнь текущую. Детей сначала вырастил, переженил да замуж поотдавал, и только потом о своём счастье задумался. Поздно женился царь, и Кызыма, сестра хызрырского князя Урюка Тельпека, тоже не первой свежести невестой была. Засиделась она в девках, из — за крутого нрава и тяжёлой руки ни с кем ужиться не могла. Да и принято у степняков сразу на коллективе жениться, видно, мужского населения у хызрыров дефицит был, а женского, напротив, избыток наблюдался. Кызыма, обладая яркой индивидуальностью и способностью к лидерству, в гарем идти отказывалась. По чину она не простой степнячкой уродилась, сестрой хызрырского князя, как — никак, была, могла выбирать себе жениха. Вот и ковырялась да копалась, пока сорок лет не стукнуло. А с лукоморским царём, как не странно, нашёлся и общий язык, и взаимопонимание. Хотя царь, случалось, и выговаривал супруге. Посмотрит на её кожаную рубаху, скромно украшенную узором из кожаного же шнура, на шаровары, заправленные в мягкие сапожки из лакированной кожи, нахмурится, да и вздохнёт недовольно:

— Да пошто ж ты, Кызымушка, кажнодневно в хызрырском народном брючном костюме шастаешь? Пошто игнорируешь национальный лукоморский сарафан? Ты ведь лицо страны, так сказать, первая баба государства!

Сколько раз пытался Вавила представить жену в сарафане, да в рубахе белой, расшитой бисером, и на голове чтоб вместо шапки, очень напоминающей шлем, кокошник бы надет был, украшенный самоцветными каменьями, да ничего не получалось. Легче корову в седле представить, чем супругу свою в длинном платье, думалось царю.

А Кызыма от упрёков только отмахивалась — саблей кривой возле мужева носа поводила — и отвечала:

— Дырбаган казан ишак! Шлейф секир башка насовсем!

— Да какой шлейф, Кызымушка? — Тут же шёл на попятную Вавила, хлопая длинными белёсыми ресницами. — Да я ж супротив твоих нарядов ничего не имею, — дипломатично оправдывался он, и снова, вздыхая, думал, что Кызыме кокошник подойдёт примерно так же, как корове седло. А вот сабля у жены в руках смотрелась очень даже органично, как говорится, в самый раз! — Я ж так, сам хотел тебя хоть разок в платье увидеть, оценить, как оно на тебе смотреться будет.

— Платье джок. Без платья якши.

— Да я разве ж спорю, Кызымушка? Очень даже хорошо без платья! — Соглашался царь. А какой муж, скажите, не согласился бы?

Кызыма в зеркало редко заглядывала, не в пример мужу. Длинные волосы маслом смажет конопляным, в тугие косички заплетет — сорок штук ровно, царь как-то не поленился, пересчитал — и год с ними бегает. Не, к чистоте-то она приученная была, но чистоту да аккуратность на свой, на хызрырский манер блюла. Те косички тонкие в воду окунет, вода по промасленным волосам стечет, и снова голова сухая, а пыль прибить много воды не надо. Да и откуда в хызрырских степях вольной воде быть? Хорошо, когда табуны напоить да людям еду приготовить наберется немного. Отсюда и фасоны одежды, и материал, из какого одежда та изготовлена: с кожаной рубахи-то грязь ножом соскреб, и вся недолга. А Вавила-то, тот порой за день раз пять подойдёт, то лоб разгладить пытается, то рожи корчит, людей, каким нечаянно повезло его за столь легкомысленным занятием застать, смешит. И так повернётся, и эдак, будто за шестьдесят годов лицо своё вдоль и поперёк не изучил. Тут секрет открою: не зря Вавила — царь так из — за возраста печалился, всё морщины пересчитывал, да лысину измерял — не увеличилась ли? Запоздалое проявление комплексов началось девять месяцев назад, когда обнаружилось, что в царском семействе ожидается прибавление. Тогда — то и засуетился Вавила, как это часто «молодым» отцам после шестидесяти свойственно бывает.

— А вот скажи мне, Еленушка, правду ли говорят, что от сметаны лицо гладким становится, будто яичко? — Между делом поинтересовался он как — то у младшей дочери от первого брака родившейся, первой в Лукоморье красавицы и модницы.

— Правду, батюшка, — не стала отрицать Елена Прекрасная. — Но я сметаной кожу больше не пользую, мне крэма хранцузскаи с оказией из городу Парижу доставили. Вот теперь только ими порядок на лице и навожу. А сметана — это уже не модно, ибо вчерашний день, и вообще устаревшее средство. Она только для кошек хороша.

Еленушка младшей дочерью была, родилась-то она с сестрами в один день, да последней. Старшие сестры все таланты разобрали, один лишь проигнорировали, посчитав ненужным: красоту. Так-то сестры на одно лицо были, как это у близнецов водится, да только Елену перепутать с Василисой или Марьей невозможно: она свою красоту в таком оформлении подавала, что люди столбенели с открытым ртом, лошади шарахались, а дети, впервые увидев, орать начинали. Но, потом, попривыкнув, уже криком не кричали, так, потихоньку носом шмыгали, слезы утирали. Да и лошади не всегда на дыбы при виде Елены поднимались, а только когда та с макияжем перебарщивала. И, хотя с чувством меры у царевны было напутано, про косметику и моды она все знала, ибо учила науку эту сложную по книжкам журнальным, какие ей цельными телегами все из той же Франции везли. Постеснялся царь попросить у дочки французское снадобье, но крепко задумался про сметану — то. Выбрал, какая погуще, намазался, да не пожалел — в три слоя наложил на щёки и лоб. Сметана подсохла, кожу растянула, царь этому только порадовался:

— Вот как морду — то накрахмалило, пожалуй, смывать