Словами огня и леса Том 1 и Том 2 (СИ) - Светлана Дильдина

двигались вереницей; грис оседлали в нижних границах каменного “улья”, выше животным было попросту не пробраться. И сейчас дорога оставалась наклонной, грис цокали раздвоенными копытами по камням. Ехали осторожно — если вдруг выбоина, и мчаться во весь опор, животное покалечится.

В седле Огонек держался плохо, несмотря на некоторый опыт на Юге, и знал, что путь его здорово вымотает. Ладно, не привыкать. Зато большая часть их пути пройдет без серьезных дождей, совсем уж ливни начнутся на подходе к Долине. Да и там не столь часто, как в Астале. И теплеет уже понемногу. А когда поедут обратно, станет суше.

На шее, спрятанный под одежду, висел плоский прозрачный камушек на кожаном ремешке. Подобную штуку носил, пока бродил, осваиваясь, по Ауста. Лачи умеет говорить с камнями, и через самоцвет легко узнает, где полукровка. Смешно — будто Огоньку зачем-то нужно отдаляться от прочих северян. А уж если решится сбежать, камень снимет, и это в лесу, а не на равнине. В лесу его всадники не достанут, и охотники вряд ли найдут.

О путешествии было думать куда приятней, чем о дне накануне прощания, когда в домик Лиа ворвалась Ила, в последние мгновения уже, и гневно заговорила с явившимися за Огоньком: тот поутру должен был сразу выехать вместе со всеми, и ночевать в Ауста. Полукровка понял одно — Ила не желает отпускать его вместе с отрядом Лачи, даже с братом своим.

— Ты считаешь меня предательницей, — почти прорыдала она, глядя на Огонька. — Но мы были подругами с твоей матерью. Она выбрала твоего отца и погибла, — не обращая внимания на протестующий жест Огонька, продолжала:

— Не стану говорить о нем худого — но, останься Соль здесь, она была бы жива и была бы счастлива, не сомневайся. А я… вижу, как теперь собираются разрушить и твою жизнь, понимаешь?

— Чего мне остерегаться? — спросил Огонек, надеясь — вот скажет сейчас что-то важное. .

— Если бы я сама знала, чего… Кави обещал глаз с тебя не спускать, но ведь этого мало!

Она собиралась еще рыдать, кажется, но Лиа бесцеремонно выставила ее за дверь.

Поутру Лачи скользнул по нему взглядом, выглядел очень озабоченным и занятым. Но все же кивнул мимоходом, бросил “после поговорим”, и до сих пор это “после” на наступило. Огонька держали в другой части кавалькады и на привалах ненавязчиво не подпускали к Лачи. А вскоре он перестал и пытаться — смотреть по сторонам было интересней, чем гоняться за Главой Хрусталя.

Потянулись нескончаемые широкие уступы, перемежаемые отсыревшими плато: гигантская лестница, ведущая к едва видимым вдали темным лесам. Еще нескоро нырнет в них отряд, пока вокруг травы, кусты, редкие рощицы — чем ниже спускаются всадники, тем выше вокруг растения. Теперь Огонек не был пленником, и пропало желание нырнуть в заросли, раствориться в них при первой возможности. Он просто дышал, слушал, смотрел — и заранее готовил себя к возвращению, когда будет снова лишен всего мира, заперт в каменных сотах. Но эта подготовка не вызывала печали, возвращение будет нескоро, пока же хотелось петь: давно не делал этого во весь голос, только на лугах, когда бродили с Лиа от селения к селению.

И теперь не осмелился, но мурлыкал себе под нос, когда не трясся в седле. Разные песни: слышанные от родителей, от приятелей в Тейит, и даже ту, под которую танцевала Киаль.

На привалах Кави и пара его приятелей взялись учить Огонька владеть оружием, да и просто телом своим, чтобы первый попавшийся ёжик не загрыз насмерть. “Ёжика” полукровка проглотил, не поморщившись, лишь посмеялся. Насчет тела наотрез отказался. Он помнил южан, помнил их схватки… и тренировки во дворе дома Кайе. Почти ощутимую боль вызывали эти воспоминания, и не готов был каждый раз через нее перешагивать.

А оружие — почему нет?

Хараи, смешливому, с чуть вздернутым носом, было заметно меньше весен, чем Кави, и с Огоньком он сошелся ближе. Показывал, как бросать короткие дротики, ножи и камни из пращи, стрелять из маленького округлого лука — первое давалось Огоньку на диво легко, но к луку никак не мог приспособиться, и вскоре от него отказались.

— Тебя когда-то учили, — задумчиво промолвил Хараи, наблюдая за солнечным бликом на мишени, в которой торчал брошенный подростком дротик. — Не помнишь, ты охотился раньше?

— Не помню. Рыбу ловил, это знаю точно. Ловушками, руками, острогой. Но убивать мне, кажется, не нравилось никогда. Только ведь мы жили в лесу, отец не мог оставить меня беспомощным — наверное, это он показывал что-то. А когда я остался один, то ловил лягушек, собирал насекомых, ракушки, иногда ставил силки.

— А твоя мать охотницей не была?

— Нет, ни она, ни Киуте. Я думал, женщины севера… — начал Огонек, и смущенно замолк.

— Тихие и домашние? Посмотри на Элати. Это Лайа терпеть не может дальние дороги и лес, а Элати все нипочем.

“Отчего же Атали гордится не матерью — теткой?” чуть не сорвалось с языка; и сорвалось бы, успей они с Хараи сдружиться сильнее.

— Скажи, южанки красивые? — весело спросил молодой охотник.

— Почему бы им не быть красивыми, народ-то ваш и их от общего корня, — пробормотал Огонек, чувствуя, как раскаленная лава заливает уши и щеки. Вспомнил ту девушку с алым поясом в городе, домашних служанок, задорных и острых на язык, и Киаль — а больше и не видел толком. И северянок как-то не доводилось рассматривать. Кроме Атали — она тоже ничего, но она еще маленькая. Как белый цветок под водой — вроде заметно, а толком не разглядишь. А Киаль… с ее даром она могла быть и совсем некрасивой, все равно это чудо. Вспомнились ее плавные танцующие движения, гладкая кожа, по которой скользили солнечные блики и блики от зажженного южанкой огня, пышные волосы, переплетенные с висячими золотыми цепочками. Темные смеющиеся глаза, и смех горловой — сотней бубенчиков. Такая… необыкновенная. И добрая. Только вряд ли когда-нибудь снова ее увидит.

**

Город встретил девушку, облекшись в туманную дымку. Пробираться через плотный туман было неприятно — знакомые с детства лестницы и уступы, казалось, таили подвох, готовы были вынырнуть неожиданно или, напротив, исчезнуть из-под ног. Купленная в Уми сильная грис осталась внизу — по лестницам ей не подняться.

Дорога из Уми домой далась Этле с трудом, разом кончились силы — а ведь оттуда