Кэтрин Куртц - Сын епископа. Милость Келсона

«И поднял я взгляд свой на холмы, с которых шла ко мне помощь», — упорно повторял он мысленно.

— Ну, я могу тебе сообщить, что сгореть заживо — это не самый приятный вид смерти, — продолжал Лорис. — А я могу сделать ее еще менее приятным, знаешь ли. Ты мог бы заметить… да ты и наверняка заметил, что хворост сложен так, чтобы он горел как можно медленнее, чтобы твоему телу с избытком хватило времени на то, чтобы полностью вкусить муки, приносимые простым земным огнем, — прежде чем твоя душа очутится в пламени ада. Там будет куда хуже, чем ты мог бы себе вообразить. Но я могу и проявить милосердие…

Дункан сделал глотательное движение распухшим от сухости горлом и на мгновение прикрыл глаза, но солнечный диск отпечатался на сетчатке, и он продолжал видеть его — теперь солнце выглядело как предзнаменование грядущего пламени… и Дункан поспешил вернуться к тому, что он видел мысленным взором.

«Помощь мне идет от Господа, владеющею небесами и землей…»

— Да, я могу проявить милосердие, — повторил Лорис. — Если ты отречешься от своей ереси, если ты откажешься от дьявольских сил Дерини, я могу приказать, чтобы огонь стал горячим, сильным… быстрым. А если ты скажешь мне, где сейчас находится Келсон, то я могу оказать тебе и дополнительную милость, и ты умрешь еще быстрее.

Он оглянулся назад, на людей, собравшихся вокруг Сикарда, и кивнул. Тибальд Мак-Эрскин тут же извлек из ножен свой кинжал. Резкий звук металла, скользнувшего по металлу, прозвучал словно призыв к Дункану, словно обещание освобождения, — но Дункан знал, что он никогда не позволит себе купить облегчение для тела ценой предательства, ни предательства своего собственного разума, ни веры в своего короля и данных ему клятв.

— Смотри, смотри! Его лезвие так остро! — прошептал Лорис, когда Тибальд подошел к ним. — Смотри, как он сверкает на солнце, как он ловит отблески огня…

И когда Тибальд поднес кинжал к самым глазам Дункана и повернул его так и эдак, грязно улыбаясь, Дункан обнаружил, что смотрит на лезвие, как кролик на удава, следит за его движениями… и лишь моргает, когда отражение огня факела падает прямо на его глаза.

— Да, огонь горяч, но сталь может принести сладкое освобождение, — все шептал и шептал Лорис, свободной рукой забирая кинжал у Тибальда.

Он повернул лезвие и плашмя мягко приложил его к горлу Дункана, прямо к тому месту, где тяжело колотился пульс, и Дункан ощутил прохладу, такую утешительную прохладу… и закрыл глаза, дрожа.

«Так легко уступить… так легко…»

— Это может быть очень легко, Дункан, — мурлыкал над его ухом голос Лориса. — Это почти не больно. Ты вынес уже куда больше страданий. Говорят, есть крошечная точка, вот тут, сразу за ухом…

Дункан почувствовал, как острие кинжала на мгновение прижалось к его коже, нежным, ласкающим движением, — но он не успел прижаться к нему, оно уже отодвинулось. Жар от пламени факела колотился в его закрытые глаза, делая воспоминание о прохладе металла еще слаще и приятнее…

«О, милостивый Иисус, пожалей своего слугу!» — в отчаянии взмолился он.

— Ну что, ведь хочется, а? — шептал Лорис, снова поглаживая горло Дункана плоской стороной лезвия. — Ах, но ведь это был бы такой желанный обмен, разве не так, Дункан? Мгновенное милосердие кинжала — против безжалостного жара костра. Ну же, ведь ты можешь это сделать, хотя ты и ослабел, ты можешь… а иначе тебя настигнет пламя. Если ты скажешь мне то, что я хочу знать, я окажу тебе милосердие… Ты можешь сам…

«Ты сможешь сам…»

Дункан с трудом разлепил веки, — ловушка внезапно стала слишком очевидной, даже для его притупленных чувств. Лорис пытался вовлечь его в страдание куда более длительное, нежели страдание на простом костре. Лорис предлагал ему вовсе не соup dе grасе — смертельный удар, прекращающий страдания и нанесенный из милосердия, нет. Лорис предлагал обменять смерть от огня на смерть Дункана от его же собственной руки — а это повлекло бы за собой куда более тяжкие последствия, чем простая смерть тела, — ведь Дункану предстояло предстать перед судом Господа…

А кроме того, даже если бы Дункан оказался настолько глуп, что согласился бы на условия Лориса, — где гарантия, что Лорис выполнит свою часть сделки? Неужели Лорис действительно думает, что он может предать свою совесть и своего короля, что он может взять на себя смертельный грех самоубийства?

— А, ты не интересуешься моим скромным предложением, — сказал Лорис, покачав головой с насмешливым сожалением и возвращая кинжал Тибальду. — Ну, наверное, я никогда и не предполагал, что ты заинтересуешься. Но я все равно забочусь о твоей душе — если, конечно, Дерини вообще имеют душу. И даже если среди твоих проступков не будет самоубийства, я уверен — ты с радостью примешь возможность подумать о других твоих грехах. Огню этого костра понадобится много, очень много времени, чтобы убить тебя. А это будет весьма полезно для твоей бессмертной души, — продолжал он, начиная понемногу отступать назад. — Ну, конечно, твое тело при этом…

Он взмахнул факелом, и огонь пронесся так близко к вязанке хвороста, что Дункан задохнулся в ужасе.

— Но ты наверняка видел, как другие очищаются в пламени, — снова заговорил Лорис. — как чернеют и извиваются их тела… как руки дергаются в судорогах, когда из-за жары начинают сокращаться мышцы. Конечно, ты можешь быть и мертв к тому времени, когда это произойдет…

Воображение Дункана переполнилось множеством отвратительных деталей гибели в огне задолго до того, как Лорис добрался до края дровяного кольца и его голос стал не слышен. Когда же пылающий факел в руке Лориса стал опускаться все ниже и ниже, и наконец коснулся вязанки, и хворост вспыхнул, — со стороны наблюдающих за казнью воинов раздался рев.

Солдаты колотили мечами и кинжалами по щитам, одобряя и поддерживая Лориса, а Лорис медленно пошел вдоль вязанок, касаясь факелом то одной, то другой, и по всему окружавшему Дункана дровяному кругу начало разгораться пламя.

Отчаявшись, Дункан отвел взгляд от все увеличивавшихся языков огня и сосредоточился на холмах вдали, молясь о том, чтобы ему была дарована милость умереть так, как умер Генри Истелин — твердым в своей вере, до самой смерти преданным своим клятвам, своему королю и своему Господу.

«Помилуй меня, о Боже, потому что я всегда был честен… я вверял себя Тебе… и потому я не оступался. Испытай меня, о Боже, и исследуй меня… загляни в мое сердце…»

Но его испытанию предстояло быть жестоким, Дункан знал это — и смертельным, по крайней мере, для его тела. Языки пламени вздымались все выше и выше, и они уже начали продвигаться к нему, — но нестерпимый жар, заставивший Лориса и его приспешников отойти подальше, еще не настиг его в полной мере… возможно, до настоящего пекла ему оставалось еще с полчаса.