Дмитрий Щербинин - Пронзающие небо

Он повернулся, и бросился в черноту – сразу без следа исчез – словно злое волшебство, словно Море Забвения его поглотило; и тут уж Оля не выдержала: хоть и негромко, но вскрикнула, вскочила. И снова поблизости завыл волк – тут же заунывный его, леденящий вой подхватил второй, третий… десятый… двадцатый… весь лес вдруг прорезался этими смерть сулящими воплями. Оля пошатнулась, прошептала:

– Правда – слабенькая я… Вот совсем перепугалась, и ноги уж не держат… Да что же это я – не знала разве, на что иду. – и тут же, уже громче. – …Алёшенька, ты только не злись на меня пожалуйста, но нам же вместе надо быть. Алёшенька, позволь – я тоже с тобой веток наломаю…

Сделала ещё несколько шагов в этой черноте, и вот засветился Жар, вот и Алёшин размытый контур промелькнул. Юноша чувствовал очередной, и более сильный нежели прежде приступ ранящего сердце льда; и он скрежетал зубами, и ничего не отвечал – но все свои силы, упорно направлял на ломку ветвей; он хватался и за большие и малые, резкими рывками, порою перенапрягаясь дергал, и ветви ломались, падали под ноги, он же бросался к следующим. Оля стала подбирать уже сломанные, и не отставала от него ни на шаг… Наконец Алеша утомился – тяжело дышащий, едва не задыхающийся, остановился.

– Довольно, Алёшенька. – молвила Оля, которая уже едва удерживала набранную охапку.

– Да, довольно! Довольно! – вскрикнул, схватившись за сердце юноша, и, покачиваясь, зашагал обратно к присмотренной ели.

Оля всё старался как–либо не рассердить его, однако – надо же! – опять подвернулся корень, и повалилась, рассыпала ветви, Алёша уже нависал над нею, холодом веял, выругивался:

– Да что ж ты – растяпа такая!

– Алёшенька, я всё соберу…

И вдруг уже обнял её за плечи – обдал горячим дыханием, зашептал:

– Ты, Оленька, иди, а я сам соберу… Видишь – опять прорвалось…

Оля не смела его ослушаться и отползла к той ели, которую они выбрали изначально. Ей казалось, что ничего в этом плохого нет – всего–то пять–шесть шагов их разделяло. Однако и этих пяти–шести шагов было достаточно, чтобы Алёша растворился в черноте – девушка слышала какой–то треск, но он валился как–то разом со всех сторон – и не возможно было понять: Алёша это или ещё кто…

В это время волки вновь принялись выть, и даже ещё сильнее, нежели прежде.

– Алеша, Алеша, Алёшенька… – одними губами шептала Оля, а в голове билось: «Только криком его не зови, а то ведь опять злоба–боль. Не кричи – ты же знала, на что идёшь…»…

…Но в следующее мгновенье, что–то с силой ударило в ствол ели, о которой она сидела облокотясь – над самым ухом – скрежет клыков, и тут девушка вскочила, и закричала:

– Алеша! Алеша! Где ты?!

Тут появился сам Алеша, в руках которого провалом в пустоту, чернела охапка собранных ветвей.

– Ты что кричишь?! – накинулся он на Ольгу.

– Волки…

– Волки… волки. Что кричишь то? Хочешь, что б нас в Еловке услышали?! Прибегут ведь сразу, не беспокойся.

– Извини, я больше не буду, – проговорила Оля.

– Не буду! Не буду! – вдруг подхватил её голос Алёша. Вот вывалились из его рук охапка, на колени перед нею пал, и, обнимая её колени зашептал. – …Не могу, не могу так больше – между тьмой да светом метаться!.. И за что мне такая мука, Оленька… За что тебя то мучаю… Уж лучше бы и замёрз сразу в лесу…

– Не говори так!.. Ты… Ты мне Солнце – ты знаешь это…

– Ну и хорошо, хорошо – сейчас подожди, успокоюсь…

Алёша отстранился от её коленей, и поднялся, некоторое время, тяжело дыша стоял. Надрывались волки – но эти, любящие друг друга, не обращали на них внимания – вот наконец Алёша прошептал:

– Ладно, пора ужин готовить… хотя я чего–то так устал… уф! – Он повалился в проеме меж корней, рядом с Ольгой и проговорил слабо. – Весь день шли… ноги гудят, голова гудит…

– Лежи, лежи, – проговорила заботливо Оля, – лежи отдыхай, я сейчас сама все сделаю и костер разведу, и ужин состряпаю…

Алеша смутился от этих слов и сам от себя такого не ожидая, поборол усталость и поднялся.

– Я тебе помогу, ты ведь тоже устала весь день идти…

– Отдыхай, отдыхай, – успокаивала его Ольга, – я не устала, я могу долго так идти, ты не смотри что я девушка… – тут она покачнулась, и Алеша бережно подхватил ее и усадил у ствола.

И сам принялся выбирать ветви, что потоньше, сложил их шалашиком, потом достал из кармана огниво и долго провозившись с ним, зажег наконец небольшой костерчик. Подложил несколько крупных еловых ветвей…

Сотни маленьких челюстей пламени быстро–быстро затрещали в ветвях; повалил режущий глаза дым, неся с собой живительное тепло. Еще–еще веток, чтобы костер был выше и сильнее – после дня проведенного на морозе Алеша хотел, чтобы это пламя объяло его, чтобы выжгло ледяной ком намертво засевший в его груди…

Хорошо, что его остановила Ольга, а иначе он непременно бы поджог еловые ветви, нависшие над их головами. Ветви эти были подобны крыше – толстый слой снега лежащий на них не давал просочиться дыму и дым скапливался туманным волшебным покрывалом над головами ребят… Вскоре им уже чудилось, что сидят они на дне озера, а над ними плывет утренний туман…

…Наконец изжарилось мясо и вскипятилось взятое Ольгой молоко…

Ольга подтолкнула ногой в пламя еще несколько ветвей, они затрещали, выбрасывая в воздух быстрые игривые змейки искорок. А для Алеши трещанье горящих веток переросло в трещанье иного рода: гораздо менее успокаивающие, а напротив резкое и даже отвратительное… 

* * * 

Мертвый мир. Алеша оглянул до боли знакомый уродливый вид; поморщился от тянущихся к его глазам острых граней и принялся высматривать источник зловещего, пронзительного треска. Треск исходил из–за торчащего словно сломанный зуб утеса. Алеша осторожно выглянул из–за него и вот что увидел: источающий холод каменный выступ который принял на себя удар синий сферы возвращал себе изначальный черный цвет. Синева на его гранях блекла, а потом как бы лопалась с пронзительным треском от которого болели уши. После исчезновения в воздухе оставались висеть маленькие облачка похожие на пыльцу, они источали слабое сияние… Но самое удивительное было в том, что после каждого такого трескуче–режущего хлопка из освободившейся от синевы черной поверхности вырывался еще один каменный шип, краткие мгновенья он шевелился и извивался словно живой, а затем застывал…

Алеша отошел на несколько шагов, и забыв, как сильно разносятся голоса в мертвом воздухе закричал:

– Чунг!

Крик его подхватили бессчетные тысячи углов, каждый из которых коверкал Алешин голос как–то по своему… Голос, отражаясь от всех этих стен и углов, обратился вдруг в какой–то чудовищный рев–хохот, настолько бездушный и холодный, что Алешу передернуло.