Владимир Аренев - Паломничество жонглера

Резкий стук в дверь прервал монаха на полуслове.

— Скорей! — заорал кто-то за дверью. — Иссканр, ты там заснул, что ль?!

За дверью обнаружился встревоженный Толлиш, еще один помощник Лукьерра.

— В чем дело?

— Да какая-то напасть!.. — Он только махнул рукой, весь в изодранном платье, со свежим шрамом на виске. — Идем скорей, сам увидишь.

Иссканр схватил меч и поспешил за Толлишем, даже не взглянув иа Гланнаха. Он не сомневался, что монах во что бы то ни стало дождется его возвращения.

И тот действительно дождался. Когда спустя примерно полчаса Иссканр ввалился в комнату — как и Толлиш, в изодранной одежде, в перьях, с многочисленными легкими ранами от птичьих клювов, — Гланнах по-прежнему сидел вкресле.

— Я думал, вы не успеете, — сказал он тихо, снова переходя на «вы». — Что это было?

Иссканр не ответил — он в ужасе уставился на черную плеть змеиного тела, лежавшую посреди комнаты.

— Мертва, — проронил монах. — Вползла через окно и успела укусить, но я убил ее.

— Это тайяга!

— Я знаю. Ее яд смертелен, но действует не сразу. Я боялся, что вы не успеете. Скажите же наконец: там, на улице, — что это было?

Иссканр дернул плечом:

— Сдуревшая стая цапель ни с того ни с сего набросилась на ослов и лошадей. Заклевали до смерти двух погонщиков, нас вон потрепали, пока мы всех перебили. Но как же вы…

— Цапли, говорите?! — Иссканру показалось, что монах даже привстал в кресле, хотя этого быть никак не могло: яд тайяги постепенно парализует тело, и удивительно, что Гланнах вообще еще жив и может говорить. — Неужели?!.. Значит, правда…

Иссканр пожал плечами: ну да, правда. Он растерялся и не понимал, что, собственно, происходит…

— Значит, действительно никаких чудес! — торжественно заявил монах.

— О чем вы?

— О вас… Тем ребенком были вы, Иссканр, вы!

— Каким ребенком?!

— Которого я нашел в… — Он замолчал, будто всего лишь хотел перевести дыхание, Иссканр терпеливо ждал, но монах так и не сказал больше ни слова.

Ибо брат Гланнах, как это и случается во всех историях подобного рода, умер. Слишком рано, чтобы успеть рассказать всё до конца, и слишком поздно, чтобы Иссканр не заинтересовался своим происхождением.

Следующие два года он потратил на поиски правды. Они же завели его сегодня в Лабиринт.

— Привал! Ты что, оглох, воитель! — кудахтнул Быйца. — У тебя, может, ноги и стальные, а некоторым и отдохнуть не во вред будет. Вон как пацана уморили, едва дышит, — последнее, разумеется, относилось к Мыкуну. Тот и впрямь выглядел не очень. Но полудурок всегда выглядел не очень, насколько помнил Иссканр.

Впрочем, спорить он не стал. Только подумал, подходя к месту, выбранному Фринием для привала, что вот ведь какая штука: он, Иссканр, всё-таки в чудеса верит. Вопреки всему.

Вопреки даже тому, что бессмертный человек из легенд сейчас ворчит и трясет своей седой бородищей совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. И меньше всего похож на чудо.

Интересно, что сказал бы на это брат Гланнах?

— Чего ревешь, конопатая? — Девчонка вздрогнула и едва не кувырнулась с берега в воду.

— Не подходи!

— Не подхожу, — вздохнул Кайнор, вспоминая недавний разговор с утопленником. — Так чего ревешь-то?

— Чего надо, того и реву! А ты кто такой?

— А я… я так, мимо шел.

— Ну и дурак! — шмыгнула носом конопатая. — Лучше б по дороге шел, а не по берегу.

— С чего это ты решила, что лучше? — искренне удивился Гвоздь.

— Потому как… потому… — Она снова разревелась. Кайнор терпеливо ждал. Наконец слезы у конопатой иссякли, а вот любопытство осталось. — Ты что, правда, ничего не слыхал?

— Ничегошеньки, — развел руками Гвоздь. — А должен был?

— Точно дурак, — хлюпнула она носом. — В реке ж чудище водится! У меня, между прочим, батьку вчера сожрало, а ты… — И слезы полились опять.

— А ты чего здесь тогда делаешь? — нарочито резким тоном поинтересовался Кайнор. — Или думаешь, батя помер, так некому уже ремнем поучить?

Это подействовало. Она мигом позабыла о своих печалях и уставилась на него вот-такенными глазищами, каждый размером со сливу.

— Ремнем ты будешь учить, да?

— Очень нужно мне тебя учить, — отмахнулся Гвоздь. — Так что ты здесь делаешь, мелюзга?

— Батю ищу, — призналась она, пряча глаза. — Думаю, а вдруг еще живой. Он, знаешь, иногда любил к кружке приложиться и того… ну, шел себе и шел, к речке, между прочим. Любил на бережку посидеть.

«Вот и досиделся, — зло подумал Кайнор. — А я теперь отдувайся».

— Ладно, — сказал он, — поищем мы твоего батю. Но сперва отведи-ка ты меня к дороге. Или даже лучше в деревню. Ты ж не хочешь, чтоб меня чудище сожрало?

— Было бы здорово, — задиристо объявила девчонка. — Только ты слишком костлявый и ядовитый, оно на тебя в жизни не позарится.

— В жизни — не в жизни, а ты лучше отведи.

— Пошли, — проворчала она, поднимаясь. — Шляются тут всякие… води их! — но ясно было, что конопатая рада случаю вернуться в Три Сосны.

В отличие от Кайнора, которого туда совсем не тянуло — после утопленниковых-то предупреждений!

Но ведь не пройдешь же мимо этой ревуньи, тут и размышлять нечего. Может, если бы Кайнор заранее знал, что так получится, он бы и выбрал другой путь, но теперь… В конце концов, утопленник мог и ошибаться. Или, наоборот, советовать во вред Гвоздю.

Да даже если и не во вред. Вот будь Кайнор уверен, что в Трех Соснах его ожидает, допустим, целый полк гвардейцев — тогда бы да, наверное, не пошел.

А так идет, поспешает.

Дурак, жонглер, шут площадный.

Кого позабавишь на сей раз, Рыжий?

С караваном Иссканр расстался не сразу — сперва нужно было завершить ходку. Да он и не торопился, хотелось всё обмозговать, решить, куда податься.

Рассудил за него случай. Вещи покойного брата Гланнаха, по закону, следовало отвезти в обитель Неустанной, при которой тот состоял. С обители Иссканр и решил начать поиски правды.

— Я знал, что появление этого монаха не к добру, — сказал Лукьерр, когда услышал о решении Иссканра. — Но не знал, чего ждать… Отговаривать не стану, таких как ты исправит только… — Здесь он осекся, опасаясь неосторожным словом накликать беду. — Короче, отговаривать не стану. Перебесишься сам и, если захочешь, вернешься. Если сможешь вернуться. Тебе трудно придется в жизни, ты ее еще по-настоящему и не нюхал. — Жестом Лукьерр остановил собравшегося было возразить Иссканра. — Не нюхал! Те, кто вывалялись в этой жизни как следует, никогда не бывают такими простодушными, как ты. — И снова жест, призывающий к молчанию. — Знаешь, почему ты такой? У тебя никогда не было друзей, мальчик. Много наставников, явных и неявных, много соперников, много горестей, чуть-чуть женщин. И ни одного друга. Ты мне сам рассказывал про свое детство, я помню.