Мария Теплинская - Короткая ночь

Она помотала головой и снова уткнулась ему под мышку.

Понемногу дыхание ее замедлилось, стало ровным и жарким, а тело отяжелело, налилось покоем и сонным теплом.

Горюнец еще долго сидел неподвижно, придерживая у себя на груди тяжелую голову уснувшей девушки и задумчиво глядя на тлеющий вдали малиновый запад, и при этом совсем позабыв, как вредно дремать на закате. Видимо, он был уверен, что сможет оберечь ее сон от недобрых духов.

Глава пятая

И того дня Лесино отчаяние, миновав свой пик, начало понемногу спадать. Ей, конечно, не стало легче, но, по крайней мере, боль уже не была такой невыносимо острой. Девушка привыкла к ней, и теперь эта боль и чувство печальной неизбежности стали ее естественным состоянием. К тому же исчезла терзавшая ее прежде неопределенность; все теперь было для нее мрачно и безысходно, но при этом просто, ясно и однозначно. И Леся поняла наконец истинную причину своей тоски: Данилы больше нет. На кржебульской паненке женится другой Данила, незнакомый, пугающий своей отчужденностью. А того Данилы — милого, ласкового, рассеянной доброй улыбкой и чистыми серыми глазами; того, что являлся ей во сне, и к кому обращалась она в своих мечтах — нет больше. Да, наверное, и не было его никогда.

И все же, бывало, каждый вечер, развязавшись с весенними работами, приходила она на Еленину отмель. Девчата и хлопцы больше сюда не являлись — видимо, нашли другое место для своих сборов — и Леся в благодатной тишине и мирном одиночестве предавалась воспоминаниям о тех недолгих и отдаленных минутах, когда она была счастлива. Давно ли, кажется, мечтала она, как в день Троицы пройдет по селу об руку с ненаглядным Данилой. Это поверье такое в народе: коли пройдут по селу на Троицу рука об руку девчина и хлопец — значит, так же неразлучно будут идти они и всю жизнь.

В прошлом году ей довелось погулять лишь с Митрасиком. С кем же пойдет она теперь?..

А Троица уже близко, всего неделя осталась. Доминику, конечно же, торжественно провезут на белом коне по всему селу, кругом огородов и пашен. Ей к лицу мужское платье: вот только на днях примеряла она одежу своего младшего брата, четырнадцатилетнего Володьки, и Леся тоже приходила смотреть. Сидело все на Доминике — словно на нее и шили — залюбуешься! Еще только на шапку ленточку красную приколоть — совсем красота будет! И белый конь у них в деревне есть — у дядьки Мирона, Янкиного ближайшего соседа. До чего хорош конь! Шея крутая, спина широкая, грива — едва не в землю, а глаза — ну просто описать невозможно, что за глаза! Огромные, черно-лиловые, медленно движущиеся под густыми и загнутыми ресницами! Этот конь и Доминика и в самом деле как будто и созданы друг для друга, даже масти почти что одной. Ну а ей, Леське, разве что ее гнедой Ливень под масть подойдет.

И девчата вроде бы тоже унялись, попритихли. Она-то боялась, что долго еще будут злословить, ехидно торжествовать — ничуть не бывало! Все обо всем позабыли, словно никогда никакого Данилы и на свете не было. Даже Виринка, уж на что охотница соваться не в свое дело, а и та больше ни слухом ни духом не поминала. Заскочила, правда, на днях — разумеется, с целым ворохом распиравших ее новостей, но все это были новости совершенно иного характера.

— Ой, что я знаю! — возбужденно задыхалась Виринка. — Ты только никому-никому, обещаешь?

— Ну? — устало вздохнула Леся.

Та, понизив голос, наклонилась к самому ее уху.

— Ты слыхала, с кем Катуська-то наша снюхалась?

— Нет, не слыхала, — ответила Леся. — И с кем же? Опять какой-нибудь хлопец?

— Христос с тобой, какой там хлопец! — отмахнулась Виринка. — Из-за хлопца я к тебе бы и не побежала, уж довольно их перебывало у нее, примелькались. Нет, это знаешь кто?

— Ну и кто же? Говори, не томи! — слегка раздраженно заторопила Леся.

— Нипочем не угадаешь! Старуха Юзефа, католичка, ведьма из-за Буга! — прошипела Виринка в самое ее ухо. — Антон-перевозчик давеча толковал, что возил ее на тот берег — зачем бы Каське туда понадобилось? Не иначе, мол, как с Юзефкой у нее завелось чегой-то эдакое…

Леся вздрогнула, охваченная внезапным ужасом, словно порывом ледяного ветра. Она и прежде подозревала что-то в этом роде, но ей все же не хотелось верить, что Кася может ради своей минутной женской прихоти связаться с подобной особой. Дело в том, что Юзефа из-за Буга была заклятым врагом длымчан, и при этом никто не мог понять, по какой же, собственно, причине. Едва ли дело тут было в различии вероисповеданий, ибо католичкой Юзефа была лишь по названию да по крещению, а дорогу в костел позабыла уж Бог знает сколько лет назад. И не сословные предрассудки были тому виной, ибо и к шляхте Юзефа тоже не питала большой приязни, да и сама, помнится, не принадлежала к шляхетскому роду. Длымчане, правда, не приходили к ней на поклон, как другие, не подносили щедрых подарков в виде зерна, муки, кур, масла, сала, а случалось, и денег. Но, с другой стороны, точно так же вел себя и прочий православный люд, да и Юзефе вполне хватало этих даров и со шляхты. Нет, корень этой ненависти, видимо, следовало искать глубже — в том, что длымчанам покровительствовали силы, враждебные тем, с которыми зналась старуха Юзефа.

Так чем же приманила, чем умаслила ее Катерина, что эта ведьма согласилась ей помочь?

А Виринка меж тем зашептала еще таинственнее:

— А все же, я так думаю, права ты: без хлопца все же не обошлось. Да только что-то сдала она на сей-то раз: прежде-то она с хлопцами и без ворожей обходилась.

— Это не он сдала, Вирысю, — усмехнулась подружка. — Просто хлопец несговорчивый попался.

— А ты уж будто и знаешь, что там за хлопец? — еще больше оживилась Виринка.

— Может, и знаю, — уголки Лесиных губ едва дрогнули.

— Да уж и впрямь — тебе ли не знать? Ты уж за ним… того… приглядывай, а то как бы та молодка не охомутала заступника твоего!

— А что мне за ним доглядывать! — отмахнулась Леся. — Он и без меня за собой доглядит.

Большего Виринка от нее так и не добилась, хотя и приложила все старания, чтобы продолжить столь интересный разговор, и ушла восвояси разочарованная и кажется, несколько обиженная.

А на другой день, заглянув к Янке, Леся услышала в его хате тоненький писк, раздававшийся из угла. Она немедленно сунулась туда — в углу на лавке стояло лукошко, выложенное внутри сеном. В лукошке, уютно свернувшись, лежала Мурка, а под ее теплым боком пристроились — один, два… три крохотных круглых комочка, издававшие тот самый писк. Один был черный, другой — серый, а третий — какой-то неведомой масти — очень светлый, но все же не белый, а скорее бледно-бежевый, с едва различимым розовым оттенком.