Марина Дяченко - Зеленая карта

— Оператор такой-то, номер такой-то… Диктую: «У фотографа в четырнадцать тридцать. Встретишь Жеку из школы».

Оператор танцевал вокруг брачующихся псов, и вид у него был такой, как будто он снимает по меньшей мере встречу президентов Украины и Соединенных Штатов. В последнее время Ольгу раздражали эти игры: жрать торт из папье-маше и чувствовать при этом вкус крема…

— Егор, поехали!

— Еще минуту.

— Егор, у меня нет времени!!

Она говорила сущую правду. До встречи с фотографом оставалось полчаса.

Шубина отсняли быстро; в костюме с галстуком, серьезный и причесанный, ее бывший муж поражал импозантностью. Наметанным глазом Ольга определила заинтересованность, мелькнувшую в глазах девушки-приемщицы; девица даже порозовела, выдавая Шубину квитанцию.

Ольга мрачно усмехнулась.

Но с Жекой начались проблемы.

— Ты можешь сидеть, как тебя посадили, и не шевелиться?! Ухо должно быть видно полностью!

— Мне на тренировку надо, — повторял сын сквозь зубы.

— Ну так и посиди нормально, сразу же пойдешь на тренировку…

Пока она разбиралась с Жекой и фотографировалась сама, Шубин сидел в углу, в наушниках, и глаза у него были совершенно стеклянные.

— У него музыка для медитаций? — с опасливым восторгом поинтересовалась девушка-приемщица.

— Конечно, — сказала Ольга.

Шубин смотрел сквозь нее, погруженный в звуки чужого языка; вот что значит стимул, подумала Ольга. Выучит, за месяц выучит.

Дима медитировал. Кассета номер пять, «Любовь». «Вы знаете статистику? — Ду ю ноу зе статистик? — Из семидесяти женщин пятьдесят изменяют! — Фром зе севенти вумен фивти фуллчит! — А как насчет верного мужчины? — Вы найдете одного в зоопарке. — Ю вилл файнд ван ин зе зоо! — Самцы в клетках, как правило, верны… — Где ты провела вечер, дорогая? — Не твое дело. Я не могу видеть тебя, ты дерьмо! — Шлюха! — Негодяй! — Иди к черту!»

— Стрелец, — говорил Славик с придыханием, — после тюрьмы уже и бегать не мог. Мне папка рассказывал… Все бегают, а он стоит! Но удар у него был пушечный. Пас ему отдадут, или там стандартное, так он сразу забивает. Сколько дают, столько забивает!

Женька переобувался.

Ему виделось зеленое поле, посреди которого стоит раскладной стул. Некто в форме сидит, читает газету, в то время как вокруг носятся, сбивают друг друга, отбирают мяч…

Свисток судьи — штрафной.

Игрок — легендарный Эдуард Стрельцов — встает со стула, аккуратно складывает газету, медленно, пешком, идет к мячу…

Соперники, стоящие в «стенке», бледнеют и прячутся друг за друга. Закрывают в ужасе глаза.

Удар! Стенка разлетается, мяч летит, как из пушки, виляет по немыслимой траектории, уходит прямо из рук вратаря, влетает в «девятку»… Рвет сетку ворот…

— А еще говорят, что ему запрещали бить пенальти! — бубнил Славка. — Потому что он мог ударом убить вратаря!

— Врут, наверное, — сказал Женька нарочито равнодушным голосом.

…Вечером выстирал форму. Вывесил на балкон сушиться.

— Скажите, пожалуйста, вы бы хотели эмигрировать в Америку? Получить визу, легальную работу, жилье?

— А что, можно? — оживился молодой парень.

— Я б хотiв, тiльки мене там не чекають… — промямлил другой.

— Да куда угодно, — раздраженно признался пожилой мужчина.

— Що ви! Я хочу жити у своїй країнi! Це моя вiтчизна…

— Я поеду. У меня уже там брат с женой устроились.

— А мне вообще не нравится жить в этой стране…

— Я бы хотел.

— Я бы хотела.

— Нет, ну что вы! Как там можно жить среди этих американцев!

— Я не хочу быть эмигрантом. Эмигрантов никто не любит.

— Я бы поехал…

(…Много машин, но собак нет. Ни одной. Жестко бежать. Болят лапы. Я должен бежать. Мокро. Вода с неба. Дождь. Хочется есть… Хочу есть. Ни одного мусорного бака. Мыши… дождь смыл все запахи. Кроме запаха гари и железа. Бежать…)

Была суббота — единственный выходной в рабочей Женькиной неделе.

Ночью шел дождь, и форма не высохла. Женька аккуратно поправил футболку и трусы, перевесил так, чтобы влажные места оказались на воздухе. Выбежал на зарядку, пробежался по обычному маршруту, размялся на пустынной в это время детской площадке, попрыгал на скакалке, подтянулся десять раз на турнике. Когда вернулся, мама уже завтракала — обычно она так рано не вставала.

— Доброе утро!

Он не видел ее несколько дней — утром он уходил, когда она еще спала, вечером она возвращалась, когда спал он. Сейчас, глядя в ее румяное со сна лицо, он понял, что соскучился.

— Привет, ма…

— Можно я дерну тебя за нос?

Он не выдержал и улыбнулся:

— Дергай…

Ее руки пахли травой. То есть Женька знал, что это крем, но все равно всякий раз ему казалось, что это самая настоящая трава. Как в детстве.

— У тебя сегодня съемки?

— Поедем в Лавру. Большой сюжет, будем снимать в пещерах…

Сковородка уже плевалась маслом на плите; Женька автоматически шлепнул на нее одно за другим два яйца. Глазунья смотрела на него сперва пристально, потом со все возрастающим равнодушием и, наконец, тупо и покорно.

Глядя в глаза яичнице, Женька почему-то вспомнил свою украинку. И что она говорила относительно сочинения про Киев; и что его сочинение так и не дописано. Он хотел закончить его вчера, но так устал, что, раскрыв тетрадку, сразу и закрыл ее…

Украинская мова шла вторым уроком. Литература — третьим; двух коротких перемен явно не хватит, чтобы добить сочинение, которое киснет уже две недели.

— Ма…

Мама сразу поймала Женькину многообещающую интонацию. И перестала жевать:

— Что?

— Ты мне обещала съемки показать…

Мама проглотила кусок бутерброда, отхлебнула кофе из чашки — не сводя с Женьки испытующего взгляда:

— У тебя же школа?

— Да что за школа, — Женька махнул рукой. — Два труда, два украинских… еще история, кажется…

Мама молчала.

Женька знал, что ей льстит интерес к ее работе и обижает равнодушие. А он, сын, слишком часто бывал равнодушным — ну не интересовали его все эти политические разборки, опросы на улицах и собачьи свадьбы. Маминым сюжетам он предпочитал спортивные программы — а ее это обижало.

— Ты знаешь, ма, я так давно в Лавре не был… Так интересно, как ты пещеры снимешь…

Он шел ва-банк, потому что мама же не глупая, она прекрасно понимает природу Женькиной заинтересованности.

— Я за всю четверть ни одного дня не пропустил. А тут… два труда… Ты мне потом записку напишешь.