Маргарет Уэйс - Драконы Исчезнувшей Луны

Бледное лицо короля было стянуто в мрачную маску. Нет, он не предавался скорби. Гилтас даже не плакал с той ночи, как услышал эти ужасные новости. Однако если он теперь к кому-нибудь и обращался, то лишь с единственной целью: спросить, сколько еще им осталось ехать до места встречи.

Львица боялась возвращения хандры, уже терзавшей ее мужа в первые годы его вынужденного правления жителями Квалинести: едва вступив на трон, король впал в глубокую депрессию, сделавшую его безучастным ко всему на свете. Целыми днями он валялся в постели, ибо самые страшные сновидения казались ему менее грозными, чем проблемы реального мира. Но тогда Гилтас все же справился с собой и смог выйти из этого состояния прежде, чем оно вытянуло из него все жизненные силы. Он стал хорошим королем и опорой повстанцев, которые под предводительством его жены дерзнули выступить против тирании Рыцарей Тьмы. И вот теперь все, что было достигнуто, казалось, умерло вместе с любимой матерью и прекрасной эльфийской столицей.

Планкет был погружен в те же мысли, что и Львица. Телохранитель и камердинер короля, он чувствовал себя обязанным вырвать Гилтаса из ночных кошмаров и вернуть его к нормальной жизни, к тем, кто так в нем нуждался.

— Гилтас казнит себя, — сказала Львица. Она ехала рядом с Планкетом, и оба они с тревогой наблюдали за молчаливой фигурой, резко выделявшейся на фоне стражников и устремившей невидящий взгляд куда-то вдаль. — Его снедает чувство вины за гибель матери и за создание плана, приведшего к разрушению города и сотням унесенных жизней. Он даже не в состоянии осознать, что этот план позволил нам уничтожить Берилл.

— Да, но какой ценой! — вздохнул Планкет. — И потом, наш народ уже никогда не сможет вернуться в Квалиност, и Гилтас это понимает. Берилл мертва, однако ее войска не уничтожены. Конечно, многие ее воины убиты, но оставшиеся в живых продолжают жечь и опустошать наши земли с удвоенной силой.

— Разрушенное можно отстроить. Вытоптанное можно засеять заново. Сильванестийцы не отказались от своей мечты жить на родной земле и продолжили борьбу! Они смогли отвоевать Сильванести, и мы сможем сделать то же самое.

— Мне так не кажется, — ответил Планкет, пристально глядя на короля. — Да, сильванестийцы продолжили борьбу, но посмотри, к чему это их привело: к страху перед остальным миром и к попытке отгородиться от него при помощи магического щита. А обернулось это бедой для них же самих.

— У квалинестийцев больше разума, — возразила Львица.

Планкет лишь покачал головой. Не желая спорить с королевой, он предпочел уйти от болезненной для обоих темы. Несколько миль они ехали молча, потом Планкет тихо спросил:

— Ты ведь знаешь главную причину подавленного состояния Гилтаса?

Львица долго не отвечала, затем так же тихо произнесла:

— Думаю, да.

— Он винит себя за то, что остался жив, не так ли?

Львица со слезами на глазах кивнула.

Испытывая сильнейшее отвращение к жизни, Гилтас, однако же, был вынужден жить. Не ради себя, а ради квалинестийского народа. Правда, с недавнего времени он все чаще начал задумываться о том, действительно ли долг короля перед подданными не оставлял ему ни малейшего права добровольно прекратить свои душевные страдания. Мир изменился, и Гилтас больше не видел в нем надежды. Ни для кого. И только тонкая ниточка еще связывала его с бренной землей — он дал матери клятву возглавить беженцев, сумевших бежать из Квалинести и сейчас ожидавших отряд Гилтаса на границе Пыльных Равнин. А обещания, данные мертвым, нарушать было нельзя. И все же, проезжая мимо рек и вглядываясь в их темные воды, молодой король не мог не думать о том, как мирно они шумели бы, сомкнувшись над его головой.

Гилтас знал о переживаниях Львицы и понимал, какую боль причиняет ей своим отчуждением. Он укрылся за стенами незримой крепости и не мог позволить жене войти, поскольку для этого ему пришлось бы выбраться из своего темного угла прямо на солнечный свет, пересечь внутренний двор, по которому бродили его воспоминания, и впустить туда сочувствие Львицы, которого он не заслуживал, а потому не мог вынести. Нет-нет, он их не примет! Во всяком случае, не сейчас. А может быть, и никогда...

Король уже вынес себе приговор за изобретение бездарного, смертоносного плана, повлекшего за собой разрушение Квалинести, гибель его защитников и смерть королевы-матери, и теперь боялся той минуты, когда ему придется взглянуть в глаза беженцам. Наверное, они сочтут его убийцей, и совершенно справедливо. Наверное, они назовут его трусом — и поделом. Разве он не спасся бегством, оставив своих подданных умирать? Возможно, эльфы даже обвинят его в преднамеренной сдаче Квалинести — в конце концов он ведь наполовину человек... Король с головой ушел в свою депрессию, и, казалось, не было ни одного мрачного предположения, которое еще не успело посетить его взбудораженный ум.

Внезапно у него мелькнула мысль послать в лагерь посредника и таким образом избавить себя от необходимости встречаться с беженцами лично.

— Какой же ты все-таки трус, — упрекнул себя Гилтас и усмехнулся: — Ну давай, отмахнись от ответственности, как ты отмахнулся от тех, кто в тебя верил.

Нет уж, он встретится с беженцами и молча вынесет их боль и гнев, а потом откажется от трона и передаст бразды правления в руки Совета. Тогда эльфы смогут выбрать себе нового правителя, а он, Гилтас, вернется к озеру смерти, на дне которого лежат погибшие по его вине квалинестийцы, и там его боль наконец успокоится.

Вот о чем думал молодой эльфийский король, держась в стороне от остальных всадников и без устали вглядываясь вперед: там находилось место сбора эльфов, успевших бежать из Квалинести через туннели, вырытые торбардинскими гномами. По прибытии в лагерь Гилтас выполнит свой последний долг, а потом ему можно будет уйти. Навсегда.

Погруженный в эти мрачные мысли, он вдруг услышал собственное имя, произнесенное королевой.

У Львицы было два голоса — «женушкин голос», как называл его Гилтас, и голос главнокомандующего. Сама Львица, менявшая голоса совершенно бессознательно, узнала об этой разнице случайно: Гилтас, любивший подтрунивать над женой, как-то сказал ей, что своим командным голосом она могла бы валить деревья.

Считая себя недостойным чьей бы то ни было любви, Гилтас закрыл бы сейчас уши, услышав нежный и любящий «женушкин голос». Но он не мог не откликнуться на второй голос Львицы: ведь он все еще оставался королем, а король не имел права игнорировать сообщения своего главнокомандующего.

По голосу жены Гилтас уже понял: она принесла ему плохие новости.