Дьяволы - Джо Аберкромби

— Что может быть благороднее, чем избавиться от посредников и передать деньги напрямую нуждающимся?

— Я всегда так и говорила, — Алекс усмехнулась на мгновение, но улыбка быстро исчезла, оставив её в задумчивости. — Так… они ушли?

— Я наблюдал за их кораблем из окна. — ещё одна белая полоса на тёмном море. — На самом деле, я уговорил Якоба передать письмо.

— Наконец-то тебе удалось его отправить!

— Просто короткая записка матери. Рассказал ей, где я. Как всё обернулось.

— Что она подумает? Когда услышит, что ты — священник императрицы?

Брат Диас на мгновение задумался, а затем поднял брови:

— Знаете… мне кажется всё равно.

Алекс серьёзно смотрела на витраж:

— Хотела бы я… чтобы мы могли сделать для них больше.

— Мы можем помолиться об их искуплении, — он понизил голос. — Возможно, пока надо молиться за своё.

— Значит, они не за пределами этого?

— Не верю. Даже если и за пределами. Кто же без греха, в конце концов?

— Не я, это уж точно. — Алекс на мгновение нахмурилась, глядя в пол, затем подняла руки и схватилась за голову. — Что я знаю об управлении долбанной империей?

Брат Диас, вероятно, осудил бы этот выбор слов, но отец Диас приберёг осуждение для действительно важных случаев:

— Управление империей — это вряд ли работа императрицы, — сказал он.

— В чём же тогда её работа?

— Выбирать людей, которые будут управлять за неё. По моему скромному мнению, Её величество уже сделала один превосходный выбор. — отец Диас похлопал по бугорку на груди, где покоился флакон. — Я буду молиться святой Беатрикс, чтобы она продолжала направлять вашу руку.

— Удивляюсь, что ты всё ещё молишься ей. После всего, через что мы прошли.

— Больше, чем когда-либо! Она спасала, правда? Сколько раз мы смотрели смерти в лицо? И вот мы стоим, оба укреплённые нашими испытаниями, оба направлены туда, где можем сделать… что-то хорошее. Если вы не видите в этом божественную руку…

— Божественную? — Алекс выглядела совсем не убеждённой. — Святая Беатрикс не спасла нас в гостинице. Это сделал оборотень. Помнишь?

Отец Диас сглотнул, и его сердце внезапно заколотилось почти болезненно:

— Не самая простая ситуация.

— И святая Беатрикс не спасла нас в монастыре. Это сделал некромант.

Отец Диас подумал о чумной яме, и холодный пот заколол на пояснице:

— Ещё один момент, задержавшийся в памяти.

— Святая Беатрикс нырнула в Пламя святой Натальи, чтобы спасти меня? Нет. Это был проклятый рыцарь.

— Признаю…

— И в снастях того корабля, и в раздираемой войной глуши, и в тайных ходах этого дворца святая Беатрикс рисковала всем ради меня? Нет. Это была… — её голос дрогнул, но через мгновение она взяла себя в руки. — Предположительно враг Божий.

Повисло молчание, пока отец Диас обдумывал эти факты:

— Должен признать… софистика никогда не была моей сильной стороной. Честно говоря, я больше склонен к цифрам, но… возможно, оборотень, некромант, проклятый рыцарь и даже враг Божий… — это инструменты, которые выбрала святая Беатрикс?

— Святая послала отряд дьяволов, чтобы превратить воровку в императрицу?

— Ну, если свести к необходимому минимуму… — отец Диас на мгновение задержал руку на флаконе. Затем отпустил и пожал плечами. — Похоже, это всё, что нужно.

Глава 72 «День святой Табиты»

Наступил четвёртый день месяца Щедрости, и мать Беккерт прибыла раньше времени на аудиенцию к Её Святейшеству Папе.

— Да помилует Бог их души, — пробормотала она, очерчивая круг, когда карета столкнулась с вереницей рыдающих бичующихся, спины которых были залиты кровью, а лица — слезами восторга. Они хлестали себя на повозке под знаменем, на котором было написано просто: «Раскайтесь». Не было нужды говорить, в чём именно призывали раскаяться.

Ибо разве не все мы грешники?

Дверца кареты с грохотом распахнулась, и шум молитв, торговли и призывов к щедрости, а также вонь благовоний, переполненной канализации и близлежащего рыбного рынка мгновенно утроились, когда в неё сел молодой человек. Он был высоким, стройным, в яркой одежде и, как с удивлением поняла она, когда он повернулся, очень красивым.

Мать Беккерт не доверяла красивым людям. Они слишком привыкли, что им всё сходит с рук.

— Очень жаль. — он говорил с акцентом богача. Но как она догадалась, этот акцент у него не с детства. — Не думал, что придётся с кем-то делить карету.

— Ты знаешь церковь, — сказала мать Беккерт. — Вечно гонятся за экономией.

Он устроился напротив неё, вытирая пот со лба, и карета шатко поехала дальше с черепашьей скоростью, которая была максимальной скоростью движения в Святом Городе.

— Вы тоже направляетесь в Небесный Дворец?

— Говорят, все туда направляются, — сказала мать Беккерт, — Знают они об этом или нет.

— Надеюсь, мы не опоздаем. Улицы кишат людьми!

— Толпа собралась на День святой Табиты. Список её зарегистрированных чудес официально зачитывают со всех кафедр. — мать Беккерт пожала плечами. — Но это же Святой Город. Каждый день — день памяти как минимум одного святого, и все вечно опаздывают. Они переносят все встречи, чтобы это учесть.

— Знакомы с этим местом?

— Была. — она поморщилась, словно учуяла нехороший запах. В конце концов, это же Святой Город. Всегда можно учуять что-то нехорошее, особенно в разгар лета. — Я потеряла к нему вкус.

— А теперь он вернулся?

— Ни в коем случае. — она нахмурилась, глядя в окно на изнывающую толпу. — Кардиналы, — пробормотала она. — Так называемые спасённые. Они превратили его в самое нечестивое место на земле Божьей.

Над городом разносился звон колоколов полуденной молитвы, начинавшийся с одного-двух прерывистых звонов у придорожных святилищ, перерастающий в диссонирующий звон, когда каждая часовня, церковь и собор добавляли свой неистовый звук, яростно соревнуясь за то, чтобы заманить паломников к своим дверям, на скамьи и к тарелкам для сбора пожертвований. Если бы кто-то построил гигантскую машину для обирания верующих, это выглядело бы точно так же.

Красивый молодой человек откашлялся и помахал воротником свободной рубашки:

— Жарко даже для этого времени года, — заметил он с той нервной потребностью, которая свойственна некоторым людям — заполнить тишину.

Мать Беккерт провела большую часть своей жизни в молчании, и ещё большую часть при