Джин Вулф - Воин тумана (сборник)

Аглаус остановился, чтобы поговорить со мной, и я спросил, сколько ему лет. Ему пошел тридцать второй год, хотя выглядит он значительно старше – наверное, потому что волосы у него уже начали седеть, да и зубов маловато осталось. Он спросил, не являются ли те буквы, которыми я пользуюсь при письме, чем-то вроде рисунков. Я объяснил, что так оно и есть. "А", например, обозначается головой быка и так далее. Однако же я совсем не быка имею в виду, когда пишу букву "А". Я показал ему, как пишется его имя на моем языке, выводя буквы на земле.

Он считает, что тот козлоногий человек – это бог, который живет в горах Аркадии. Его зовут Бог всего [231]. Я спросил, почему его так странно назвали, и Аглаус сказал, что это четвертый сын Времени и Земли, хотя его братья не признают его притязаний на власть в четвертом мире, то есть в нашем. Остальные три мира – это небо, море и Страна мертвых, что лежит под нами. Это божество наводит ужас на тех, кто потревожит его полуденный сон.

Я спросил, видел ли его когда-нибудь сам Аглаус. Он сказал, что видел. Ио, которая прислушивалась к нашей беседе, сказала, что этот бог помогал афинянам во время битвы при Марафоне.

Когда Аглаус ушел, я спросил Ио о том письме, которое она положила на грудь Ликаону. Сперва она мне ничего говорить не хотела, но когда я пообещал, что больше никому не скажу, она сказала, что это письмо ее родителям. Она так и не знает, умерли они или нет, но полагает, что, должно быть, умерли. Она написала им, что живет хорошо и счастливо, а также – что у нее есть хороший муж, но она все равно очень по ним скучает.

Я спросил, кто этот "муж", но она заплакала, и я принялся ее утешать.

Теперь осталось записать только то, что я сказал Ортигену.

Я нашел его у потухшего погребального костра. Он сидел и смотрел на угли. Вокруг было полно народу, но все спали. У него был целый бурдюк вина, и он предложил мне выпить, но я отказался. Он спросил, видел ли я когда-нибудь его сына живым. Я не помнил, так что покачал головой.

– Он был не такой огромный, как ты, – сказал Ортиген. – У нас здесь редко встречаются такие великаны. Но благородная кровь нашего старинного рода в нем чувствовалась.

Я сказал, что мне все говорили, какой это был замечательный юноша.

– Ты что же, из будинов? [232]– спросил Ортиген. – Или из какого-нибудь гетского племени?

Я что-то пробормотал, но, по-моему, он моего ответа не расслышал.

– Наш род участвовал в битвах на ветреных равнинах Илиона, – сказал Ортиген. – А вот мой бедный мальчик никогда в жизни, кроме этих гор, ничего не видел!

Я сыну почести сегодня воздаю.Достойной жизнью долг сполна он отдалБогам, что ему славу обещали.Увы! И жизнь была кратка, и славы он лишен -Ведь гордый царь ахейцев, как и весь его народ,В изгнании таится, себя бесчестя и детей позоря.

– Вот какова наша тайна! – воскликнул с горечью Ортиген. – Теперь ты ее знаешь. Впрочем, ты же все равно все забываешь. Знаешь, кто такие ахейцы? [233]

Я признался, что не знаю этого.

– Это мы, – сказал Ортиген. – А я и есть тот царь ахейцев, что вынужден скрываться. Думаешь, мы сможем когда-нибудь отвоевать свои земли? Ничего подобного! Народ – он ведь как человек: только стареет, а молодости вернуть не в силах. Мой сын имел несчастье родиться молодым среди одряхлевшего народа. Таким же, как я когда-то. Благодари богов за то, что твой народ еще молод! Каков бы он ни был. 

Утром мы пересекли пределы Лаконии. Фемистокл отдал Аглаусу обещанные деньги и сказал, что более в его услугах не нуждается; но когда мы остановились, чтобы позавтракать, то обнаружили, что Аглаус все это время тащился за нами следом, что ужасно разозлило нашего спартанца. Фемистокл позволил Аглаусу поесть с нами, однако велел ему возвращаться домой, но тот стал униженно просить, чтобы ему позволили служить нам просто так, без платы, подобно рабу; он сказал, что согласен делать любую работу, которую Тиллон и Диаллос сочтут слишком тяжелой для себя. Фемистокл покачал головой и отвернулся.

Тогда Биттусилма с Ио отозвали меня и чернокожего в сторонку и предложили нам самим нанять Аглауса в слуги. Оказалось, что и у чернокожего, и у меня есть деньги (мои хранятся у Ио и в настоящий момент едут на повозке), и мы могли бы платить ему по оболу в день по очереди.

Чернокожий засомневался, но я сказал, что если он не хочет, то я сам найму Аглауса, чтобы он прислуживал мне, Ио и Полосу. Тогда чернокожий тоже согласился с предложением Ио и Биттусилмы. Аглаус очень обрадовался, когда я ему об этом сказал, и, по-моему, даже Фемистокл и Симонид были рады, хоть и притворялись, что им это безразлично. Тиллон и Диаллос теперь приветствовали Аглауса как своего товарища.

Я ничего не говорил, только кивал, пока Ио объясняла Аглаусу его новые обязанности; я был рад, что он остается с нами. Когда он подсел к нам за трапезой, я вспомнил серебряную колесницу и то, как стоял в ней и держал вожжи, хотя в колесницу не было впряжено ни одного коня. Возможно, все это я просто выдумал – когда создавал тот дворец моей памяти, – но я не уверен; мне кажется, что дворец по-прежнему стоит там, окруженный скалами.

Если присутствие Аглауса поможет мне еще что-то вспомнить, я стану платить ему гораздо больше, чем один обол. 

Нынче вечером я читал о кремации Ликаона и о том, что мне сказал Ортиген. А потом спросил Пасикрата, называли ли жителей Аркадии ахейцами.

Он сказал, что нет и что ахейцы давно все уничтожены дорийцами (то есть его предками), которые перерезали всех ахейских мужчин, а женщин забрали в плен. Аглаус подтвердил его слова – однако вид у него при этом (а может, мне это только показалось) был, пожалуй, чересчур серьезный.

Глава 35

Тот спартанский архонт, для которого у меня было письмо от Кимона, пригласил меня вместе с Ио и Полосом в свой дом. Я совсем позабыл о письме (как позабыл и о человеке по имени Кимон), но Ио напомнила мне об этом письме и сказала, что я закатал его в свой свиток. Киклос – человек среднего роста, с сильной проседью в волосах, но не всякий юноша может держаться так прямо, как он. Я ни разу не видел, чтобы он улыбался.