Раймонд Фейст - Хозяйка Империи

Кевин был прав; никогда еще она не чувствовала это столь остро. Честь оказалась всего лишь возвышенным словом для обозначения пустоты, и безумием было бы считать, что этим словом можно заменить благодать сохраненной жизни. Почему только сейчас она вполне поняла, что восстановило против нее магов Ассамблеи? И если отсюда не придет поддержка, которая поможет сокрушить удушающее иго Всемогущих, тяготеющее над Цурануани, и если эти турильские чо-джайны не заключат с ней союз, где же Хокану найдет достаточно средств, чтобы покончить с тиранией магов, столь ревностно ими охраняемой?

Чо-джайны конвоя были равнодушны, словно камни. Они быстро шагали из коридора в коридор и перешли через два висячих моста, искрящихся, как стекло. Мара вглядывалась в небо, никогда еще не сиявшее такой изумрудной чистотой. Она вдыхала ароматы плодородной земли, зеленых зарослей, тропических цветов; она ощущала даже запах льда, принесенный ветром от горных вершин. Она шла, омываемая цветными потоками света, льющимися через стены и купола, и ее душа сжималась от сознания нелепости надвигающегося конца.

Скоро, очень скоро чо-джайны доставили ее в палату под прозрачным пурпурным куполом, где накануне трибунал приговорил ее к смерти. На этот раз здесь не было никого из должностных лиц, даже писарей. Однако палату заполняло ощутимое присутствие единственного мага из расы чо-джайнов. Он стоял в нише купола, а на мраморном полу у его ног яркой алой линией был очерчен идеальный круг с простыми символами, указывающими направления на восток и запад.

Маре было известно значение этой фигуры. По традиции, соблюдаемой в Цурануани с незапамятных времен, этот Круг Смерти, диаметром в двенадцать шагов, ограничивал арену назначенного поединка. Здесь будут сражаться два воина, пока один из них не расстанется с жизнью в древнем ритуале, который Люджан избрал для себя вместо позорной казни.

Мара прикусила губу, стараясь скрыть неподобающие мрачные предчувствия. Когда-то ей пришлось быть свидетельницей ритуального самоубийства ее первого мужа, но даже тогда в сердце у нее не было такого смятения, как сейчас. В те тяжкие минуты она сожалела о гибели молодого деспота, которого безразличие собственной семьи — отца и братьев — сделало беззащитным против смертоносных интриг самой Мары. Тогда действительно ей впервые открылось, что Игра Совета

— это не столько жестокий кодекс чести, сколько лицензия на безжалостное использование чужих ошибок. А сейчас и само понятие чести лишалось смысла.

Мара увидела Люджана, стоявшего между двумя чо-джайнами на противоположной стороне палаты. Она достаточно хорошо его знала, чтобы судить о состоянии души офицера по его манере держаться, и с болью обнаружила, что человек-воин, который поднимет оружие, чтобы умереть, больше не разделяет убеждений, в которых был воспитан. Он ценит почести, которые ему окажут в чертогах Туракаму, куда меньше, чем утраченную возможность жениться и завести детей.

В глазах Мары требование Люджана, чтобы ему предоставили право умереть сражаясь, было трагическим и нелепым жестом. Честь, которую он может выиграть для своей тени, в чем-то была похожа на «дурацкое золото», которое мидкемийские мошенники умудрялись всучить ничего не подозревающему торговцу. И все-таки игру следовало довести до ее бессмысленного конца.

К Люджану невозможно было относиться просто как к одному из бездомных серых воинов, которых она избавила от жалкого прозябания в горах. Мара не могла отогнать чувство собственной вины: при мысли о том, какую роль в преображении Люджана сыграла она сама, у нее захватывало дыхание. Сохранять бесстрастное лицо и надменную осанку, как полагалось вести себя на публике знатной цуранской даме, становилось все труднее.

Маг чо-джайн взмахнул передней конечностью, и на виду показался служитель, несущий оружие, отобранное ранее у Люджана, и простые доспехи без каких-либо отличительных признаков, специально изготовленные для путешествия в Турил. Не без некоторого презрения инсектоид согнулся и сложил всю эту амуницию к ногам воина.

— В нашем улье никому не известно, как используются эти защитные средства, — прогудел маг; Мара истолковала эти слова как некое подобие извинения за то, что служитель не может оказать Люджану любезность и помочь ему вооружиться.

Повинуясь безотчетному порыву, Мара сказала:

— Я помогу своему военачальнику.

Эхо гулко разнеслось по палате. Однако — в отличие от любого собрания человеческих созданий — ни один из присутствующих даже ухом не повел в сторону Мары. Только у мага слегка дернулась верхняя конечность, что, вероятно, означало разрешение подойти к Люджану. Она наклонилась и подняла с пола один из его наголенников, а потом метнула быстрый взгляд на лицо офицера. По изгибу его бровей она поняла: он удивлен ее выходкой, но втайне обрадован. Мара украдкой улыбнулась ему, а потом наклонилась, чтобы зашнуровать одну из его боевых сандалий. Она не произнесла ни слова. Он и так должен был понять по небывалому поведению властительницы, как глубоко ее уважение к нему.

Да и, по правде говоря, у нее был навык обращения с доспехами. Она много раз опоясывала мечом Хокану, а до того — своего первого мужа, Бантокапи; а еще раньше, в детские годы, она играла, дурашливо подражая взрослым, с братом, Ланокотой, когда тот носил еще деревянный тренировочный меч и занимался боевыми упражнениями с Кейоком.

Люджан кивком дал ей понять, что шнуровку она затянула правильно: достаточно плотно, чтобы можно было связать концы, но не настолько туго, чтобы стеснять движения. Последним она водрузила на место тяжелый меч из слоистой кожи, которым он не раз останавливал врагов у ее дверей. Когда наконец была закреплена последняя застежка на оружейном поясе, она выпрямилась и коснулась на прощание руки Люджана.

— Пусть боги направляют твой клинок, — тихо произнесла она ритуальное напутствие, которое мог бы сказать один воин другому, отправляющемуся на смертный бой.

Люджан коснулся ее волос и отбросил выбившуюся прядку ей за ухо. Такая вольность обращения могла бы считаться дерзостью, если бы Люджан не занял в ее сердце место погибшего брата.

— Госпожа, не печалься. Если бы мне вернули вдруг все возможности выбора, которые выпадали в юности, и предложили выбирать заново, я и сейчас во всех случаях принял бы такое же решение, как прежде. — Его губы дрогнули, словно их коснулся дух былого озорства. — Нет, пожалуй, не во всех. Раз-другой я сглупил, неосторожно побившись об заклад, ну и вот еще толстая хозяйка притона, с которой я когда-то невежливо обошелся…

Маг чо-джайн негромко постучал задней конечностью по мозаичному полу.