Михаил Белозеров - Нашествие арабуру

Ознакомительный фрагмент

Натабура нехорошо усмехнулся. Язаки отлично знал эту его привычку и, поартачившись для приличия совсем немного, отдал ежика. Увидев в руках у Натабуры два ежика, харчевник очень испугался.

— Ну говори, как этим пользоваться? — наклонился над ним Натабура.

— Я не знаю, нам их приносят… — жалобным голосом заныл харчевник.

— Кто приносит?

— Арабуру… — дыша, как лягушка, всем телом, сообщил харчевник.

Крупные капли пота проложили дорожку меж остреньких рогов и слипшихся волос.

— А вы кто?

— Мы… мы… мы…

— Ну?! — и Натабура, скорчив самую злую гримасу, поднес к лицу харчевника ежика, которого взял у Язаки.

Из этого ежика, в отличие от того, которым он ткнул в демона с отпиленными рожками, сыпались искры. Харчевник от страха вжался в пол.

— А-а-а! Не надо… не надо… Я ничего не знаю, я только знаю: надо ткнуть и произнести, чего ты хочешь.

— Ага… — сообразил Натабура.

Он не ошибся и что-то такое стал припоминать — как харчевник, наклоняясь, говорил ему ледяным голосом:

— Лежать, собака, лежать пять кокой.

А еще, оказывается, он ткнул ежиком и в Афра, иначе как объяснить тот факт, что Афра не кинулся защищать своего хозяина.

— У моей мойдары кончилась энергия, — льстиво сообщил харчевник.

— Ага… — еще раз произнес Натабура и ткнул харчевника ежиком прямо в лоб: — Полежи пять кокой.

Следовало уносить ноги. У них ведь есть план — надо всего-навсего найти капитана Го-Данго. Но все уговоры были попусту. Во-первых, Язаки и Ваноути наотрез отказались покинуть харчевню «Хэйан-кё», а во-вторых, неожиданно наступила ночь. «Только идиот ходит по лесу ночью», — поведал Язаки, явно наслаждаясь ситуацией и показывая, что Натабура не так всесилен, как хочет казаться. Ну погоди мне, подумал Натабура, дай срок. Тут ему вовсе стало тоскливо. Понял он: ночью все и произойдет, только не знал, что именно.

— А я думал, ты напился, — оправдывался Язаки. — Ты ведь упал мордой на стол и храпел весь вечер, а потом вообще куда-то пропал. Дверь едва не выломал.

— Это ты напился! — бросил ему упрек Натабура. — А я вас спас!

— Это когда? — удивился Язаки.

— Только что.

— Ничего не видел, — выпучился Язаки. — Поверишь, сакэ такой крепкий, как у моей любимой мамы.

Натабура хотел возразить, что те времена, когда Язаки расстался с мамой, он еще не пил ни сакэ, ни пива, но передумал и не стал выводить друга на чистую воду. Пусть живет, снисходительно подумал он, пусть живет.

Наступила ночь.

Уговоры оказались бесполезны, и Натабура бросил это занятие, мрачнея все больше и больше. Как он и предвидел, Язаки не успокоился до тех пор, пока не сожрал все, что можно было сожрать, не побрезговал ни сушеными грибами, ни паучками и раками, ни даже пиявками, которых нашел очень даже вкусными, правда, чуть-чуть жесткими, и пробовал всех угощать. А то, что не смог сожрать, приказал харчевнику отнести в спальню.

— Осторожней, таратиси кими, — повторял рыжий харчевник, почтительно провожая их со свечой в руках на второй ярус, где они должны были отдыхать. Афра спросонья требовал ласки — тыкался в колени и подпихивал ладонь холодным носом. А может, он извинялся? — Натабура так и не понял.

Впрочем, и без свечи на лестнице было светло, как днем, и все благодаря левой руке Язаки, которая светилась, как сто тысяч гнилушек вместе взятых. Натабура давно уже заметил, что харчевник с благоговением взирает на эту самую руку и даже пару раз пытался приложиться к ней губами, на что Язаки реагировал весьма благосклонно. Но какую пользу можно было извлечь из этого обстоятельства, Натабура еще не знал. Он собирался разобраться в этом вопросе на рассвете, а пока он только злился на Язаки, в глубине души понимая — неизвестно что лучше: спать в харчевне или бродить ночью по лесу?

Они плелись так, словно весь день таскали мешки с углем — норовя ткнуться носом то в перила, то в стену. Даже неутомимый Афра то и дело спотыкался, и тогда была слышно, как его когти царапают дерево. Процессию замыкал Язаки, который наелся на всю оставшуюся жизнь и теперь на всякий случай поддерживал живот двумя руками. Однако это мало помогало, и он постанывал то ли от удовольствия, то ли для того, чтобы его пожалели. В этом и крылось все противоречие его натуры: с одной стороны Язаки хотел быть независимым, с другой — жаждал, чтобы его любили.

Натабура все ждал, что здесь, на лестнице, они столкнутся с песиголовцами, то бишь с демоном ойбара, но обошлось — то ли повезло, то ли они все попрятались и ждали удобного случая, чтобы напасть в темноте.

Харчевник распахнул дверь:

— Пожалуйте! — и в очередной раз с величайшим почтением покосился на светящуюся руку Язаки.

По углам комнаты горели свечи, а на полу были расстелены три свежайших футона[73]. На крохотном столике был накрыт скромный ужин. Но на него, кроме, конечно, Язаки, никто уже не мог смотреть. У Язаки же не хватило сил — он только понюхал, пробурчал, что все это он съест завтра утром и, выпив чашечку сакэ, рухнул на ближайшую постель. Тяжелый день подходил к концу. Ваноути постанывал, как старый самурай, получивший рану в сражении. Афра никак не мог улечься поудобнее, мешал набитый живот.

Натабура на всякий случай ткнул ежиком в харчевника и приказал:

— Лежи в углу до утра!

Сам же он с Афра не легли на постель, а примостились у двери, полагая, что опасность может прийти только оттуда.

Он ошибся — опасность пришла из темноты — откуда он ее и не ждал.

Свечи задули. Язаки завернулся в футон, его волшебная рука перестала освещать все вокруг, и тяжелый храп наполнил комнату. Посреди ночи Натабура проснулся. Странный звук разбудил его. Это был не храп. Он исходил непонятно откуда — словно плакал ребенок. Он плакал повсюду: в углу, где лежал харчевник, там, где беспокойно постанывали во сне Язаки и Ваноути, под потолком, снаружи, под полом — он плакал везде и нигде одновременно. По спине пробежали мурашки.

— Язаки… — вначале позвал Натабура и подумал, что после сегодняшнего обжорства друг вряд ли проснется даже утром.

Дрожащей рукой он зажег свечу. Крохотное пламя, как парус, плыло в океане темноты. Оно плыло и плыло, а он все слушал и слушал этот мерзкий детский плач — беспрестанный и равнодушный, как звук дождя за окном. Теперь плач не призывал к помощи, а внушал ужас.

— Язаки!

Афра проснулся.

— Стой, Афра, стой… — придержал его Натабура и увидел.

Там, где спали его друзья, чернел квадратный люк. Оттуда, из сырого, холодного нутра, доносился этот скулящий плач ребенка. Нет, это был не детский плач. Это торжествовали демоны арабуру — черти.