Джон Бетанкур - Заря Амбера

Я был частью его семьи. А все эти незнакомцы – частью моей семьи.

И Фреда, и Эйбер это знали. Ведь они называли меня братом. Должно быть, Пелле и Блэйзе это тоже известно. Очевидно, один лишь я оказался настолько слеп, глуп или наивен, что не догадался об истинном своем происхождении.

Но почему ни Дворкин, ни мать не сказали мне ни единого слова? Почему я вынужден был все эти годы считать себя сиротой? Так нечестно! В детстве я так мечтал об отце, о братьях и сестрах, о настоящей, большой семье! И вот теперь выясняется, что все это время у меня были братья и сестры, и отец мой был жив – только я об этом не знал.

Почему мать скрыла от меня правду?

Почему мне пришлось расти в одиночестве?

Пожалуй, у меня будет к моему новообретенному отцу несколько весьма неприятных вопросов. Ну, а пока что, пожалуй, стоит попытаться скрыть, что я лишь сейчас осознал истинное положение дел. Мои братья и сестры вели себя так, будто мне полагалось знать всю правду. Ладно, пускай пока так и считают. Если окружающие предполагают, что тебе и без того много известно, из них легче что-то вытянуть, как, скажем, из Фреды тогда, в экипаже.

Внезапно я понял, что упустил какой-то важный поворот беседы. Я сосредоточился на том, что говорил Эйбер.

Мой новоявленный брат как раз произнес:

– ...по крайней мере, так заявил Локе. Впрочем, я бы не поручился, что он прав.

– Время покажет, – заметила Блэйзе. Пелла рассмеялась.

– Ты всегда так говоришь, дорогая. Но до сих пор оно ничего еще не показало.

Блэйзе ощетинилась, словно загнанная в угол кошка. Я понял, что сейчас она скажет что-нибудь такое, о чем впоследствии пожалеет, и поспешил вмешаться.

– Я очень рад, что наконец-то повстречался с вами. А сколько нас сейчас всего в Джунипере? Фреда говорила что-то насчет сбора семьи.

– Недурно проделано, братец, – с усмешкой произнес Эйбер. – Так вот, если не присоединяться к перебранке, – он многозначительно посмотрел на Блэйзе и Пеллу, – а ответить вместо этого на твой вопрос, в настоящий момент в замке пребывает четырнадцать членов семьи – включая тех, кто находится в данной комнате.

– Четырнадцать?! – невольно вырвалось у меня.

– Я понимаю, что на первый взгляд этого многовато, – сказала Фреда, – но я уверена, что ты с легкостью запомнишь, кого как зовут.

– А когда я их увижу?

– Думаю, вечером, за ужином, – сообщил Эйбер. – Ради свежей крови они выползут из своих щелей.

– Эйбер! – Фреда демонстративно посмотрела на брата.

– А как надо? Выползут из-под ковриков? – предложил тот другой вариант.

Фреда вздохнула:

– Анари.

Она повелительно взмахнула рукой – лишь сверкнули драгоценные камни в перстнях, – и к ней поспешил пожилой мужчина в красно-белой ливрее.

– Слушаю вас, леди, – произнес он.

– Отведи лорда Оберона наверх и подыщи для него подобающие покои, – распорядилась Фреда, потом одарила меня ослепительной улыбкой. – Я уверена, что ему захочется до ужина отдохнуть и привести себя в порядок.

– Да, неплохо бы, – откликнулся я. Хоть мне и жаль было покидать тележку со спиртным, помыться и вздремнуть сейчас было актуальнее. Такое впечатление, что сегодня вечером мне нужно быть в хорошей форме, ибо четырнадцать новоявленных родственников будут прислушиваться к каждому моему слову и присматриваться к каждому движению.

А еще я отметил про себя, что Фреда назвала меня «лорд Оберон». Пожалуй, к этому титулу я могу привыкнуть.

– Пожалуйста, сюда, лорд, – сказал Анари, направляясь к двери.

– Значит, до ужина.

И, вежливо помахав рукой родственникам, я двинулся следом за Анари.

И услышал, как Блэйзе прыснула и почти беззвучно выдохнула:

– Ну разве он не прелесть?

Я почувствовал, что у меня горят щеки. Меня еще никогда не называли «прелестью». Я бы, пожалуй, не обрадовался, даже услышав такое от женщины, с которой я делю постель. И мне уж точно не хочется, чтобы меня так именовала собственная сестра – пусть даже матери у нас и были разные.

Ну ладно, прелесть я или не прелесть, но я сделал все, что мог. В конце концов, я – солдат и не привык к тонкостям высшего света и придворной жизни, даже если и принадлежу к этому самому высшему свету по праву крови. Ну что ж, значит, действуем, как обычно. Я сделаю все, что смогу, а они либо примут меня вместе со всей моей неотесанностью, либо нет. В любом случае, мы останемся родственниками.

– Пожалуйста, лорд, следуйте за мной, – сказал Анари, свернул влево и принялся медленно, осторожно подниматься по широкой лестнице.

– Какова твоя должность? – поинтересовался я.

– Я здешний дворецкий, лорд. Я руковожу слугами и веду дом.

Я кивнул.

– И как давно ты служишь моему отцу?

– Всю свою жизнь, лорд.

– Нет, не моей семье. Именно моему отцу, Дворкину.

– Я имел честь служить лорду Дворкину все мои семьдесят шесть лет, а до меня ему служил мой отец и отец моего отца.

– Тогда получается, что ему... – я нахмурился, пытаясь прикинуть, что же именно у меня получается, – ...что ему больше ста пятидесяти лет!

– Да, лорд.

Я поежился. Мне вдруг отчего-то сделалось не по себе. Наверное, я ослышался. Столько не живут. Но Анари произнес это столь будничным тоном, что было ясно: сам он в это верит и, более того, воспринимает как нечто само собой разумеющееся.

Когда Дворкин возник у дверей дома Хельды, ему на вид нельзя было дать больше пятидесяти. Но теперь, задумавшись, я вспомнил, что во время схватки с адскими тварями он выглядел заметно моложе.

Опять магия. Да когда ж это кончится?

Мы поднялись на два пролета, и Анари провел меня в крыло, отведенное, как он сказал, под личные покои моей родни. Вся обстановка здесь дышала богатством и мощью. Картин и гобеленов хватало и в других местах; здесь же полы покрывала замысловатая мозаика, ниши заполняли великолепные статуи нагих женщин, люстры и настенные канделябры сверкали хрусталем, а мебель украшали искусная резьба и позолота. За десятилетия – или столетия – своей жизни Дворкин собрал здесь столько сокровищ, что их хватило бы на добрую дюжину королевств.

– Вот это будут ваши покои, лорд, – сказал Анари, остановившись перед большой двустворчатой дверью. – Надеюсь, они вас устроят.

Он распахнул двери – и я обнаружил, что стою на пороге небольшого собственного дворца.

Полы устилали роскошные, толстые красно-золотые ковры. Стены были увешаны прекрасными картинами и гобеленами на разнообразные сказочные сюжеты. К потолку уходили позолоченные колонны, изукрашенные лепниной. Потолок был нежно-голубым, словно небо, и по нему плыли облака, а в одном углу даже виднелся парящий ястреб. По правую руку стоял столик, окруженный тремя изящными креслами. По левую – небольшой письменный стол со всем необходимым: перья, чернильница, бумага, пресс-папье, воск и печати.