Дмитрий Баринов (Дудко) - Путь к золотым дарам

   — Нам здесь жертвы приносят, как и всюду: за дождь, за тепло, за потомство...

   — За победу... Тебе, например.

   — Победы у нас все просят. А кто её достоин — это уж мы сами решаем... если вы с дядей не мешаете. А людей живьём жечь и потрошить — этому вы, до человечины охочие, своих друидов учите, а не мы.

   — Страх божий в людях должен быть! А то вовсе нас чтить перестанут. Вот, избранничку-то моей Лысой горы мало, на ваш город руку поднял. Рады, что меня при всём народе с коня сбросил? Доберётся и до вас... Забрали бы у него хоть Чашу Колаксаеву — туда же, где остальные два дара скрыты. Не для смертных такая игрушка.

   — Тебя, тётушка, никто не любит, даже ведьмы твои. Вот ты и хочешь всех запугать. А наш город от нас же спасать нечего. Ардагаст пришёл его от ваших прихвостней очистить.

   — А самим очистить — кишка тонка? То-то вы все в разлёте, из пятерых никого не видно. Ну, так нечего и тебе тут делать. Осень нынче, тебе ещё до весны под землёй быть. Вот и провались, любезная, в преисподнюю, к законному мужу. А может, и второго мужа там же увидишь. Каждую ночь в золотой ладье проплывает. Думаешь, не знаю, что вы с ним делаете, когда старик в отлучке? Ничего, дело молодое. Мне-то и старый хорош. — Старуха мерзко захихикала.

   — Как ты все опаскудить умеешь. — Молодая отвернулась, скрывая выступившие слёзы.

   — Проваливай, племянушка, проваливай. Вы, светлые, больше всего боитесь порядок в мире порушить. А осенью да зимой порядок — это когда тебя тут нет, — ехидно продолжала старуха.

   — Это только вам с дядей в любое время на земле пакостить можно. А Солнце-Царь с вами и без нас справится, вот увидите!

Морана хлестнула коня. Чёрный скакун прыгнул со скалы прямо в бурные воды Збруча, и те сомкнулись над ним и всадницей.

   — А по дороге ещё русалок разбудит да подобьёт на какое безобразие, — проворчала старуха и, расправив широкие плечи, взмахнула косой. — Эх, раззудись, плечо! Да нет, не стану я ни сама с ним биться, ни на колдунов надеяться. Покажу я всей его рати тройную смерть! А тогда будет тут ещё одно капище, главное. Моё! Была Соколиная гора, а станет Воронья.

Старуха вдруг пропала, а вместо неё с седла взлетели три громадных ворона с пылающими огнём глазами и полетели к Соколиной горе, оглушительно каркая. Им откликнулось воронье по всему лесу. Завыли волки, затявкали лисицы, заклекотали орлы. А с вершины дуба на Сером Камне донёсся громовой клёкот, перераставший в звериный рёв. И дрогнули сердца росских воинов. Сарматы, приученные степной жизнью биться в любой день и час, не подавали виду. Но среди венедов напуганными птицами зашелестели разговоры:

   — Пропали мы! Собралось зверье с птицами на наши косточки. Див-Грифон кричит, птица смерти. Кто его услышит, из боя живым не вернётся!

   — Див-Грифон святая, Даждьбожья птица.

   — Да нет, Чернобожья, пекельная! Недаром ему сарматы молятся.

   — Всё равно, богам, видно, поход не угоден. Где видано — на священный град приступом идти?

   — Да ещё на ночь глядя. Хоть бы до утра подождали!

   — Ага, жди. Ночью вся нечисть на нас и навалится.

В довершение всего в лучах заходящего солнца встал призрак. Громадная женщина с косматыми, чёрными с проседью волосами стояла одной ногой на левом, другой — на правом берегу и полоскала одежды, маленькие, будто кукольные, — рубахи, плащи, кольчуги, и кровь стекала с них, делая красными воды реки. Великаншу видели не только конники в долине, но и пешцы, как раз вышедшие на безлесную вершину горы, к расплывшимся нурским валам. Перепуганные голоса становились всё громче, отчаяннее:

   — Бодуя! Богиня волошская, по-нашему Морана... а может, Яга. Она моет порты тех, кто в бою падёт.

   — Крови-то сколько! Все пропадём!

   — Царь с богами тягается, а нам гибнуть!

Чуть ли не каждому мерещилось, что богиня стирает именно его одежду. А крики зверей и птиц, собравшихся пировать среди трупов, не умолкали. Клекотал-ревел с дуба Див, и каркали два огненноглазых ворона, вившиеся над головой богини.

   — Не пойдём на приступ! Пусть царь помирится с друидами!

Громче всех шумели днестровские словене, недавно присоединившиеся к войску. До них уже доходили слухи об односельчанах, уведённых языгами в Звенигород.

   — Молчать, трусы! — рявкнул Собеслав. — Лучше нам всем погибнуть, чем вернуться без чести!

   — Потомки траспиев! Мы посрамим славу предков, если без боя отступим от их священного города! — воскликнул Вячеслав.

   — Вам хорошо про честь да славу говорить, когда ваших княгинь с детьми к друидам не тащат! — крикнул Словении в кептаре.

   — Зачем вас князьями выбирали — чтобы нас на верную смерть привести? — подхватили сразу несколько словен и дреговичей.

Молодой северянский воевода Славобор сжал кулаки. Бабы-портомойницы испугались, ратоборцы! На язык рвались самые обидные слова, после которых мужи хватаются за оружие.

Вдруг перед лицом богини ударил в небо золотистый луч. Бил он из чаши, которую высоко поднимал в руке Ардагаст. И от этого спокойного и чистого света изменилось обличье призрака. Тёмные волосы поседели, лицо стало старушечьим, уродливым, с крючковатым носом и острым подбородком. Всё грозное величие зловещей богини враз пропало.

   — Да это же Яга! — рассмеялся Славобор. — Наш царь эту богиню великую с коня сбросил. Да пошла она, всех чертей мать... к себе самой!

Мужики с хохотом принялись посылать владычицу смерти ещё дальше. Вышата, до сих пор молчавший, со спокойной улыбкой произнёс:

   — Чего испугались-то, мужи ратные? Волки, да воронье, да орлы не наши трупы терзать будут — волохов да языгов. Див кричит не нам — им на погибель. Их порты кровавые стирать некому будет. А кому от страха невмоготу — пусть бежит. В лес, на ночь глядя — зверью да нечисти на поживу. Чтобы навьем[22] домой вернуться на Святки, когда всех нечистых да заложных поминают, — сурово закончил великий волхв. Нет, не зря он пошёл с пешцами, положившись на своего воспитанника — царя да на молодую, но сильную волхвиню Мирославу.

С венедами был и Хилиарх. В эти дни он усердно расспрашивал днестровских словен об их дивной и богатой земле. Венеды и сами охотно слушали многоопытного грека. Вот и сейчас все притихли, услышав его голос:

   — Ксенофонт сказал: воин, что дрожит за свою жизнь, погибает чаще и притом бесславно; тот же, кто не боится смерти, почитая её естественным делом, чаще выживает и добывает славу.

   — Он хоть воевал, твой Ксенофонт? — спросил кто-то.

   — Этот славный полководец благополучно провёл десять тысяч воинов от Вавилона до берегов Понта Эвксинского и написал об этом книгу.