Александр Секацкий - Моги и их могущества

«Чем больше практикуешь, тем больше различаешь слоев, и не путаешь их друг с другом», – сказал мне однажды Баврис и неожиданно пояснил:

– Видишь тополь?

– Ну.

– Ты видишь этот тополь?

– Да...

– Так. Через «этот тополь» надо увидеть Тополь, потом Дерево. Потом что-нибудь живое и требующее – воды, допустим, или солнца, или селитры, или неизвестно чего – но зато известно где; есть такие странные места в картинке, где видна ненормальность состояния. Ну, там центр тяжести ветвей – видно, какая ветка обломится от ветра. И какое дерево засохнет. И все такое. (Я вспомнил в это время известный пример Платона, когда он говорил, что нужны разные глаза, чтобы видеть лошадь и видеть «лошадность»). Словом, входишь в это состояние, сам как бы становишься тополем. Поэтому надолго не рекомендуется, и никаких эмоций, чистый прием. А то ведь так уходишь, что теряешься, не чувствуешь, что вернешься обратно.

Баврис улыбнулся.

– Поэтому надо перелистывать.

То есть моги достигают уподобления какому-то избранному объекту – но не той форме, которую он вынужден принимать под воздействием всего остального мира, чтобы быть среди прочих объектов, а, как сказал бы Гегель, достигают уподобления «в-себе-бытию». Это «в себе» полностью проницаемо только для Бога – но может быть проницаемо и для человека, если он мог, проницаемо из особых состояний типа СП.

Так вот, как я понимаю, уподобляться далеким вещам не слишком опасно, хотя и в них можно «потеряться». Тем не менее, выигрыш с точки зрения могов очевиден: богатство восприятия для них – одна из безусловных ценностей (т.е. цель сама по себе), да еще и несомненный множитель могущества. А мог по определению есть тот, кто непрерывно расширяет и углубляет свое «я могу». То есть человек становится могом, когда его абсолютное Желание сходится с абсолютной Волей. А единство абсолютной воли и абсолютного желания в пределах одного «Я» – это страшная сила, способная создавать силовое поле космических масштабов.

И если верно утверждение древних даосов: «чтобы познать рыбу, надо стать рыбой», – то становится понятным, почему особенно «чревато» проникновение в психическую подноготную ближнего своего – немога. Тут действительно велик риск потеряться, ибо «знать немога» – а сия вещь все-таки посложнее флейты, да и рыбы тоже, – познать его вплоть до темных закоулков души – значит отчасти стать им. Между тем для любого мога лучше принять гибель от им самим вызванной бури или развоплощение, чем стать немогом, «впасть в неможество». «Самое пикантное в нашем положении то, что назад отсюда дороги нет, только вперед», – сказал однажды Гелик, «ходячее самосознание» всех питерских могуществ.

Можно добиваться идентификации с другим из чистого любопытства или за деньги, как психоаналитики, но безопасность этих «знатоков людей» гарантирована поверхностностью и неточностью познания (лучше даже сказать «познания»), а также страховочным взаимным лицемерием. Но если бы кому-то было дано проникнуть до самых глубин Другого, а потом вынырнуть – ни за какие деньги он бы не бросился вновь в эту пучину.

Любопытно, что писатели, которым «по долгу службы» приходится проникать в «души» своих персонажей, обнаруживают (если они настоящие писатели) упрямство чужой воли, которая стремится подчинить их себе, отщипнуть частицу живого бытия – и это несмотря на то, что души «придуманы» – то есть вполне прозрачны и в принципе подконтрольны. Может быть, и сам Бог вынужден оставлять потаенные уголки души человека без проникновения, может, и Ему полнота воплощения не проходит даром... И тогда свобода, дарованная человеку, есть просто результат вынужденной, «страховочной» поверхностности Бога, видно, не может он проникнуть все мое существо без риска для себя...

Отгадка истории (записи Гелика)

Во что я никогда не верил. В то, что на смену глупым людям приходили все более умные. В то, что понять прошлое легче, чем настоящее. Не верил в роль безличности в истории и презирал культ безличности.

Чего не было. Очень скучны рассказы о производительных силах, о балансе государственных интересов, а впрочем и о сословиях, не исключая сословия царей. Поинтереснее сведения о самозванцах и пророках.

Удивительно, однако. Удивительно, какая ничтожная горстка людей пыталась вырваться из неможества. Немоги не могут – это ясно по определению. Труднее понять, в чем тут первопричина. Когда-то я считал, что она – в неспособности хотеть. Мелочность желаний, присущая подавляющему большинству людей, просто поразительна. Как можно не хотеть власти над собственным телом и телами других, не хотеть бессмертия, не хотеть того, чтобы материя была покорна твоей воле, – а ведь не хотят. А чего хотят – просто уму непостижимо, – какой-то ничтожной прибавки к тем пустякам, которые уже имеют. С точки зрения мога, скучно не то что обладание этими пустяками, их даже лень желать, не хочется тратить драгоценную субстанцию воображения, концентрат желания на перераспределение скудной наличности немогов. А ведь немоги обсасывают эти крохи желаемого часами. Днями, месяцами и годами. Поколениями и столетиями.

Ткань истории. Конечно, уважительное отношение к всплескам собственной воли, культура желания воспитывается в могуществе. Если уж появилось желание принять участие в игре, именуемой историей (а почему бы нет, задача не лишена интереса), – так уж и надо играть на самую большую ставку – ну в крайнем случае играть на первенство в иерархии. Дерзкий человек, кому надоело собственное неможество, может выбрать ставку и покрупнее – играть на максимальную яркость отпечатка. Но все это, в сущности, игры «по ветру». Интереснее всего играть на «изменение течения». Правда, тут уже надо быть могом, владеть, во всяком случае, практикой из ОС.

Методология истории. И все же остается кое-что необъяснимое, чему я не сразу подобрал разгадку. Подавляющее большинство людей укладывается в пределы своего крошечного хотения, да еще и с солидным запасом.

Но что самое интересное – это поразительное приспособление, придуманное для тех, кто не укладывается. Для фанатиков веры и фанатиков искусства, для пассионариев вроде какого-нибудь Карлы Маркса. Для тех, чья интенсивность воли имеет достаточно высокую пробу, для них придуман косвенный падеж – безопасный для состояния неможества способ самореализации.

Концентрация воли и желания не допускается до Основного Состояния, а рассеивается в сторону, по одному из каналов сублимации. «Мой друг, отчизне посвятим души прекрасные порывы». Или посвятим душевный подъем классификации бабочек. Или песню сложим – или встанем на колени перед образом, а то и послужим «благу человечества» (а на поверку все «блага» – только способы продлить пребывание в неможестве), – вот и выдохся прекрасный порыв.