Вероника Иванова - Свобода уйти, свобода остаться

Ознакомительный фрагмент

— Никогда.

— Совсем-совсем?

— Совсем-совсем. И поэтому я предпочитаю платить за чужую доброту золотом. Сразу.

Наступает молчание, но недолгое. Тёмные глаза снова вспыхивают:

— Тогда... Если уж тебе что-то подарили, и ты знаешь, чем должен за подарок заплатить, почему бы не гонять его в хвост и в гриву?

Непонимающе хмурюсь:

— То есть?

— Ну, для своей выгоды чужим подарком вовсю пользоваться!

— Ты об этом... — перевожу взгляд на дорогу, медленно ползущую на нас. — А что за радость в такой выгоде?

— Ну, глупый!

Пигалица взмахивает руками, и вожжи, которые она не выпускает из тоненьких пальцев, хлопают по гнедому крупу. Кобыла поворачивает голову и смотрит на нас с такой укоризной, что я начинаю чувствовать себя виноватым. А девчонка не унимается:

— Это как взаймы у соседа лопату берёшь: всё равно отдавать надо, так кто мешает копать с утра до вечера?

— Ага. А если корову взял, то надо с неё приплода, как можно больше получить? А лошадь заездить, чтобы едва дышала?

— Ну... Это... — тёмный взгляд устремляется в небо.

Усмехаюсь:

— Всё с тобой ясно.

— Это что ясно-то? — обиженно сопит девчонка.

— С такой хваткой тебе надо караваны водить. Всех купцов за пояс заткнёшь!

— А и заткну! — гордо вздёрнутый нос кажется ещё курносее.

— Желаю удачи.

— А ты как?

— Что — я?

— Свою выгоду ещё не нашёл?

— И искать не буду.

— Почему?

— Потому что она мне не нужна.

— Так-таки и не нужна? — не верит пигалица. — Врёшь!

— В том, что мне нужно, никакие дары помочь не смогут.

Никакие дары. Никакие волшебники. Никакие боги. Разве счастье можно купить или получить в подарок? Только заслужить. Но пока не знаю, как. И никто ведь рассказать не сможет, потому что не знающему счастья и сказать нечего, а тот, кто счастлив, слов не подберёт...

— Приехали, кажись! — заявляет возница.

И верно, приехали.

Спрыгиваю в дорожную пыль.

Да, с этой самой развилки уходит на север дорога к дому, в котором я родился и вырос. К Лунной излучине. Как же хорошо вернуться! Вдыхаю полной грудью острую свежесть молодой листвы. Там, за рощицей шуршат по гальке воды Лавуолы. Я почти слышу их зов, вечный и нежный... Уже иду. Осталось недолго.

Забираю корзинку с притихшим Микисом. Девчонка потягивается, разминая спину, одёргивает холщовое платье, смешно топорщащееся на плоской пока груди.

— Сколько попросишь за то, что подвезла?

Тёмные глаза изучающе смотрят на меня. Вдох, другой.

— То, что имеет цену, ты уже отдал.

— Разве мы рассчитывались? Не помню.

— Сердце запирать от солнца не стал — чем не плата? И опалить ведь может, а ты не побоялся.

— Солнце? Опалить?

Кажется, кто-то из нас перегрелся. И похоже, не я: у меня-то на голове шляпа.

— И за дары не держишься, умничка! Так и живи. Больно будет — живи. Плохо будет — всё равно, живи. Потому что должен жить. Потому что самый дорогой дар ты сможешь подарить только сам себе, и не иначе!

— Что за...

— И помни: детское сердце — оно зорче взрослого. Вот здесь взрослей, — ладошка касается виска. — А здесь не торопись! — ложится на грудь.

— О чём ты говоришь?

— А совсем невмоготу станет, так и быть, поболтаем снова. Только я не сама к тебе приду: мне большие вольности не к лицу. Я своего друга прийти попрошу. Он не откажет, он добрый. Добрее меня... Ну, прощевай покуда, светлый dan!

Тру глаза, что есть мочи, но не понимаю, как в одно мгновение дорога передо мной смогла опустеть. Только прозрачная тень всколыхнула воздух и задела меня приторно-жжёным раздвиганием Пластов. Так пахнет всякий раз, когда возникает мой рабочий Портал, и я очень хорошо знаю этот резкий аромат. Но откуда ему взяться посреди просёлочной дороги? И другой вопрос, куда более важный: как могла открыть и закрыть Портал малолетка, да так, что я этого не заметил, хоть и глядел во все глаза?

Лунная излучина, поместье Ра-Гро,

последняя треть дневной вахты

Полчаса неспешного шага под пологом склонившихся над дорогой ольшанок — лучшее средство не только и не столько для приведения мыслей и чувств в порядок, сколько для построения планов беспощадной мести. И даже воспоминания из далёкого детства, захлестнувшие меня, как только я ступил на старую дорогу, ведущую к воротам поместья, не помогали усмирить злость.

Да, Ра-Дьен был совершенно прав, негодуя по поводу моего «своевольничания». Но, Всеблагая Мать, какой же он зануда! Неужели и я таким когда-нибудь стану? Нет, лучше умереть молодым и беспечным, честное слово! Впрочем, Калли всегда был чересчур ответственным и серьёзным: шутка ли, задолго совершеннолетия получить известие о безвременной кончине дяди, опекающего племянника за неимением отца, и быть приставленным к хозяйству в то время, когда меньше всего хочется корпеть над пыльными бумаги в душном кабинете? Могу понять, почему dan Советник излишне строг и требователен. Впрочем, ещё строже он относится к самому себе. Не умеет иначе. Не мыслит своего существования без ежеминутного служения миру. Мне бы так... Нет, не хочу. Довольно с Антреи и одного Калласа! Как говорится, хорошенького понемножку.

Правда, и я аккурат после совершеннолетия оказался в похожей ситуации. С той лишь разницей, что на мне не висело столько невозможных к оплате долгов. Честно говоря, вообще ничего не висело, кроме туманной перспективы когда-нибудь в будущем понадобиться престолу, разок или другой...

А всё же, он на редкость памятливый и злобный тип. Только восхищаться можно таким прилежанием в деле доведения меня до белого каления каждый божий день. Ну чем я виноват, что не могу подолгу быть сосредоточенным? Он бы на дедулю Леннара посмотрел: вот где ужас, мрак и кровавый кошмар в одном лице! Я на фоне предков, можно сказать, образец для подражания... Нет, вру. Таким, как отец, мне никогда не стать. А хочется... Страсть! Но знаю, что не получится. Хуже — пожалуйста! Лучше... Если напрягу все силы и умения. Но я-то хочу быть таким же точно, а не «в той же мере соответствующим занимаемому посту»! Мама никогда не ставит мне отца в пример, но по глазам вижу: ищет в моём облике знакомые и привычные черты. Каждый раз при встрече ищет. А когда не находит, только горько сжимает губы. Молчаливый упрёк — самый страшный упрёк. По крайней мере, для меня. Ругань и рукоприкладство, даже жестокое, ничто по сравнению с болью в глазах дорогого тебе человека. Болью, которую он никогда не выплеснет наружу ни словами, ни действиями. И я готов пойти на что угодно, лишь бы не видеть сожаление в мамином взгляде. И найти во взгляде Наис хоть чуточку нежности...