Алексей Семенов - Листья полыни

По всему выходило, что Бренн всех превзошел, а теперь верховным воеводой стал, а оттого он столь великое количество чести стяжал, что навряд кто другой его бы обошел, покуда Бренна не убьют либо пока он совсем не одряхлеет.

Однако, надо признать — и Зорко то признавал с охотою, — хвалили так Бренна не зря. Умел он быть и воином, и воеводой добрым. Хитер был Бренн, умел бой выиграть, умел так людей поставить и в такой миг их в сечу ввести, что худо врагу приходилось.

У Качура иное присутствовало: венны испокон веку, со времен тех, когда пришли в басенные годы из-за полуденного хребта, все в этих лесах жили и многое о них знали. И о том, как воевать, чтобы лес укрывал, тоже понятие имели. Так вот тем, что ныне мергейты и на треть в веннский край не углубились, заслуга была Качура. Это он смотрел и будто не хуже, чем Зорко сквозь оберег, сквозь лес видел, как пойдут степные рати и где их следует встречать, где пропускать, а где сдерживать. Ни разу не вели венны больших войн, а тут понадобилось. Кабы не Качур, неизвестно, кто бы смог на место его встать.

Вошедших Зорко и Безгоду меж тем заметили.

— А вот и Зорко Зоревич пожаловал, что на лошади из вельхских земель ездит, — приветствовал его Качур. — Тебя одного и ждали. Теперь все собрались, Бренн. Больше некого ждать, да и время. Ты скажи слово. У тебя это способнее получается.

Бренн поднялся — высокий, плечистый, в белой рубахе и синем плаще с серебряной отделкой, на голове — серебряный обруч, на шее — серебряная гривна, обручи серебряные на запястьях, пояс широкий серебром выделан и меч на поясе том в ножнах с серебряными накладками, серебряные волосы густой непокорной гривой разметались по плечам — будто вельхский вождь из давних времен. Только Зорко знал, каковы они, те, кого звали могучими воинами, и Бренн во всем великолепии своего богатства и чести был лишь бледной тенью колесничих Ириала. Времена, когда один рыжеволосый исполин шел против всех ратей Феана На Фаин, минули невозвратно.

— Зачем собрались здесь столь могучие воины? — начал Бренн. Говорил он зычно и резко, чем-то схоже с голосом огромной морской птицы с белым оперением, что парила и парила временами по-над волнами, не опускаясь, казалось, целыми седмицами. Откуда прилетали эти птицы и в чем была тайна их неустанного полета, никто не знал. Даже вельхи-сказители не отвечали: не было о том в преданиях. Только в песнях, в грустных и светлых песнях, что пел иной раз Снерхус, было, что птицы сии — белые птицы Ангюса либо их земная родня.

— Нетрудно сказать, — продолжил Бренн обычным вельхским присловьем. — Знаем мы, немалая часть земель наших, и люди наши, числом изрядным, и прекрасные жены наши, и стада наши, числом великим, более не принадлежат нам. Нетрудно сказать, как случилось это: враг вступил в наши пределы и недоставало сил наших сдержать его, подобно тому как в давнее время рати прошли до самой башни Тор Туаттах. Как остановили Феана На Фаин, если столь велики были они в мощи своей, как речено о том в преданиях? Нетрудно сказать: королева Фиал, Ириал, могучий воин, и воин-волшебник из дальних стран победили вождей Феана На Фаин в трех поединках, после же и рати были разбиты. Как следует поступать нам? И об этом нетрудно сказать: настало время, когда мужи с холмов и гор страны вельхов и славные мужи из лесной страны веннов могут встать против врага в открытом поле. Ныне с превеликою охотою поведаю вам, каково решение воеводы Качура и мое о том.

Здесь Бренн опять приостановился, нарочно должно быть, чтобы услышать, возымела ли речь его то действие, коего он хотел добиться. Должно быть, возымела: шатер затих до того, что шишка, с сосны упавшая на хвою, и та была услышана собранием. Бренна, впрочем, звук упавшей шишки нимало не смутил.

— Было спрошено нами у богов. Вельхи спросили своих, венны — своих, и калейсы спросили тоже. Про то, что веннские боги рекли, про то Качур вам скажет. Что рекли вельхские боги? Нетрудно сказать. Из сухого дерева, дерево в нем перетирая, зажгли огонь, и вспыхнуло легко пламя, и был ветер на великую Светынь. Там, на излучине, где лежит большое озеро в высоких берегах, суждено пасть нашим врагам.

Бренн нежданно умолк, и тут взял слово Качур. Говорил он низко, хрипло, вовсе не так складно, как горделивый гордостью всей вельхской древности Бренн, но был голос его силен и свиреп, ровно осенние ураганы, что валят старые кряжи и гнут до земного поклона молодую гибкую поросль.

— Зажигали и наши кудесники огонь от железа и дикаря-камня. Так высечен был первый огонь. Гром-кузнец его дал и так заповедал. Ставили колесо на ровное место, зажигали. Повело колесо к Нечуй-озеру. Там быть сече…

— Быть сече, быть сече, быть се… — вдруг откликнулось пугливое и глуховатое лесное эхо. Обыкновенно в этих чащобах пропадали звуки и замирали враз, не повторившись ни разу, запутавшись в бородах лишайника, зацепившись за толстые хвойные иглы, потонув во мхах. Но, видать, таков был голос у Качура-воеводы и таковы были речи его, что великий лес по Светыни подтвердил сам: сече — быть.

— Теперь про наши дела, про воинские, сказывать станем, — продолжил Качур, когда глухая тишь снова застыла над станом и никто из предводителей отрядов не сказал ничего вдобавок. — Место верное. Боги не солгут, когда вера в них стоит. Верховые наши, пусть немного их, в дозор справно ходят. Ведомо ныне, что мергейты на Галирад через леса не пошли: не то испугались чего, не то другие думы у них — Худич их знает. И ведомо, что вытянулись они змеею, а голова той змеи ядовитая раза в два с половиною тяжелее будет, чем все тулово. И лежит голова та теперь как раз промеж нами и Нечуй-озером. За озером тем, если к Светыни, Серые Псы живут. Далее, коли на Галирад по торному пути направиться, чащоба вкруг пути густая: венны там мало селятся, а до сольвеннских деревень еще идти да идти. Кто тем путем ходил, тому знакомо. — (Зорко поймал взгляд Качура, коснувшийся и его.) — Если от Светыни, то там и Олени, и Барсуки, и Гирвасы, и многие иные, да только за болотом и Дикой Грядой. В том самом месте, где Дикая Гряда ближе всего к Нечуй-озеру выходит, есть поляны собой обширные. Там конница степняцкая пойдет. Там и рубиться станем.

Зорко не надо было рассказывать, что такое Нечуй-озеро. И про то, как и куда от него идти, он тоже знал с детства. И про Дикую Гряду ему объяснять не требовалось. Холмы, основой своей имевшие по-особому красноватый дикарь-камень, выходивший на свет крутыми и мрачными валунами, грядой вытянулись повдоль Светыни, на отдалении от нее, словно бы ограждая ту самую излучину, на которой и стояли печища Серых Псов и многие иные. Склоны гряды были и летом с трудом одолимы, а в распутицу, осенние грязи и снежной зимою непроходимы вовсе. И стояли те холмы столь беспорядочно, что петлять меж ними тому, кто не знал здешних тропок, было мукою.