Ольга Сергеева - Дочь Кузнеца

Мирослав подошел ближе к телеге и впервые посмотрел прямо в глаза Заниле:

— Как тебя зовут?

Девочка продолжала разглядывать мужчин, не произнося ни слова. Мирослав подождал минуту, потом оглянулся к старшине.

— Она что немая? Язык должна понимать. Почему она молчит?

— Она все время молчит, — пожал плечами тот и нахмурился: кажется, он начинал понимать, что с данью, которую он привез князю, могут быть проблемы. — Она может говорить. Я слышал. Она произнесла всего пару слов, когда мы ее забирали из деревни. А так все время молчит, сколько ее ни спрашивай!

Мирослав еще раз внимательно посмотрел на девочку:

— Значит, ты так и будешь молчать? — казалось, Занила не слышит его. Советник князя кивнул головой, словно отмечая ход собственных мыслей. — Скрытная, хитрая и упрямая. Хорошую же дань, Булан, ты привез своему князю! — он усмехнулся, скорее искренне веселясь над незадачей своего старого товарища, чем отчитывая его, но старшина опустил голову, чувствуя себя виноватым. — Ладно тебе! — Мирослав, подбадривая, так хлопнул его по плечу, что далеко не хилый дружинник покачнулся. — Надеюсь, она хотя бы послушная?

— Да! — поспешил заверить его старшина. — Очень послушная и очень тихая!

— Тихая, это да! Ни единого звука! — советник князя весело рассмеялся и направился прочь от телег, предоставив сбежавшимся холопам разгружать княжескую дань под присмотром суетливого плешивого писца. Он был искренне рад, что наконец-то из похода вернулся последний отряд. И даже странная рабыня не могла испортить ему настроение: мягкие пушистые шкурки, янтарный густой мед, тюки с шерстью, связки жирной вяленой рыбы, редкий речной жемчуг — кладовая князя и так будет ломиться от всех этих богатств!

— Отведите ее в клеть и не забудьте покормить! — крикнул он, обернувшись, старшине, оставшемуся стоять возле телег, озадаченно почесывая бороду.

Все дружинники из отряда уже разошлись, увели своих лошадей в конюшню, только старшина еще какое-то время стоял посреди двора, наблюдая, бережно ли холопы разбирают княжескую дань, не пропускает ли чего внимательный писец, но вскоре и он ушел. Занила внимательно наблюдала за всем, что происходит вокруг. Какое-то время назад один из холопов согнал ее с телеги: она мешала ему выгружать тяжелые тюки с пушистыми шкурками, и теперь она просто стояла недалеко от телеги. Никто не говорил ей, что она должна делать, куда идти, на нее просто не обращали внимания. Впрочем, к этому Занила уже начала привыкать, наверное, ей даже это нравилось. Вот только была уже глубокая ночь. В походе дружинники в это время уже всегда устраивали привал, готовили сытную жирную похлебку, не забывая налить миску и маленькой рабыне, а после выставляли сторожей и укладывались спать. И теперь Занила хотела есть. Вблизи от ярко пылающих факелов, воткнутых в землю вокруг телег, было не холодно, но она уже устала стоять возле колеса, в животе глухо урчало, а глаза помаленьку закрывались сами — собой. Поэтому, когда щуплый лысоватый писец остановился возле нее, Занила даже обрадовалась.

Писец был уже не молод, под сдвинутой на затылок шапкой были видны глубокие залысины, да и русая бородка казалась какой-то облезлой, торчащей в разные стороны. Светлые глаза, привыкшие щуриться, разбирая или выводя хитрые буквы, сверху вниз посмотрели на Занилу. Посмотрели изучающее, но как-то равнодушно. Мужчина поднял к груди деревянную дощечку, натертую воском, на которой тщательно подсчитывал привезенную дань, и длинным металлическим писалом стал что-то старательно на ней выводить, очевидно, записывая и эту княжескую дань. Потом еще раз, уже мельком, взглянул на девочку, словно убеждаясь в правильности сделанных выводов, и кивнул ей головой:

— Иди за мной!

Он бережно прижал драгоценную дощечку к груди, развернулся и стремительно пошел прочь от телег, которые холопы уже торопились укатить под навес. Занила пошла за ним или, точнее, почти побежала. От долгого стояния на одном месте ее ноги совсем замерзли и онемели и теперь не хотели слушаться ее, а мужчина шел вперед размашистым шагом, ничуть не заботясь, поспевает ли за ним маленькая рабыня. Они пересекли двор, вошли под навес, слабо освещенный дымным факелом, и остановились перед деревянной дверью. Писец приподнял засов и толкнул ее. Внутри оказалась крошечная клеть с устланным соломой полом. Ни мебели, даже самой убогой, ни какого-либо источника света. Занила в нерешительности остановилась на пороге.

— Заходи! — приказал писец. — Здесь проведешь ночь.

Разумеется, кому придет в голову заботиться о комфорте для какой-то рабыни? Странно, правда, что ее не отвели к остальным рабам, обитавшим на княжеском дворе. Эта мысль, мелькнувшая в голове Занилы, скорее обрадовала ее. Она еще раз заглянула в клеть: в лисьей шубе она здесь не замерзнет, только бы поесть принесли, и шагнула внутрь. Тяжелая дверь мгновенно закрылась за ней, только чуть не стукнув ее по спине, и засов опустился на свое место. Занила осталась одна в полной темноте, только спустя некоторое время, когда ее глаза немного привыкли, она смогла разглядеть слабую полоску света, пробивавшуюся из-под двери. Она завернулась плотнее в свою шубу и опустилась на солому в углу клети.

Впрочем, ждать ей пришлось недолго: довольно скоро раздались шаги, остановившиеся возле ее двери. Чьи-то руки подняли засов, и в открытую дверь полился показавшийся теперь нестерпимо ярким свет чадящего факела. На пороге стоял мальчишка-холоп лет семи-восьми, а может быть, такой же раб, как и она. Он был худым, одетым в какие-то обноски явно не его размера, но глаза, ярко блестевшие на чумазой круглой мордочке, внимательно уставились на странную обитательницу клети, о которой старшие приятели, посылая его сюда, уже успели рассказать страшных сказок. Грязные ручонки прижимали к груди миску с дымящимся варевом, накрытую ломтем серого хлеба, и деревянную ложку. Занила мгновенно догадалась, что это посланный ей ужин, и ее желудок, уже начавший было затихать, смирившись со своей участью, вновь голодно заурчал. Она поднялась на ноги и протянула руки к миске:

— Дай!

Глаза мальчишки округлились: ему же говорили, что рабыня все время молчит! Он с такой силой отпихнул от себя миску в руки Занилы, что чуть не расплескал ее содержимое, мгновенно выскочил за дверь, захлопнул за собой дверь и опустил засов, словно Занила собиралась гнаться за ним. Она осторожно опустилась на солому, крепко сжимая в руках горячую миску, откусила большой кусок грубого кисловатого хлеба и принялась есть в полной темноте. Главное: не вспоминать, чем ее кормила мама!