Золотые анклавы - Наоми Новик

усилие. Я понятия не имела, отчего Элфи связался с человеком, откровенно считающим его худо-бедно подходящим сырьем, из которого можно вылепить нечто приличное, – и еще меньше понимала, отчего Лизель так упорно за ним охотилась. Она выпустилась с отличием и не была обязана спать с Элфи, чтобы получить место в лондонском анклаве – и даже через постель она не получила бы места, если бы выпустилась не с отличием! Иными словами, решение она приняла добровольно.

– Пошли, – сказала мне Лизель. – Совет захочет тебя поблагодарить.

Иными словами, она собиралась отвести меня вниз и торжественно представить совету, не забыв щегольнуть собственной гениальностью. Но я не была обязана соглашаться:

– Спасибо, но нет. Я не проведу здесь больше ни минуты. Покажите, где выход.

Элфи слегка дернулся – моя настойчивость была сродни рывку поводка – и кивнул:

– Конечно, Эль… пойдем в сад. Кажется, тебе надо подышать свежим воздухом.

Говорил он искренне, но, безусловно, скоро должен был пожалеть о своем обещании. Судя по мрачному виду Лизель, она уже об этом жалела. Наверное, чувствовала себя ястребом, который едва успел поймать рыбу, как с неба камнем упал огромный орел и выхватил добычу прямо из-под носа. Не повезло девочке. Но я ей ничуть не сочувствовала. Я бы наверняка передумала через пару дней, если бы не сумела избавиться от Элфи, но только не сейчас.

Лизель была не из тех, кто бьется головой о стену; она повернулась к Элфи и сказала, хоть и не очень любезно:

– Выведи ее. Я сообщу остальным. – Решив извлечь из ситуации максимум, она зашагала по коридору.

Элфи повел меня в другую сторону и свернул в первый же коридор – к счастью, не тот, где по-прежнему истлевали останки чреворота. Почти сразу он распахнул дверь в сад, как окруженная золотым сиянием Беатриче открыла для Данте двери в рай, оставив бедного обреченного Вергилия позади.

Элфи тоже не ворчал, хотя я, образно говоря, вонзила ему шпоры в бока. Он отвел меня туда, где водопад лился мощным серебристым потоком через край очередной террасы; я подставила руки, набрала воды, умылась, прижала прохладные ладони к щекам и постояла так, пока меня не перестало мутить. Я достала из кармана Мою Прелесть, посадила ее на край маленького углубления в камне, наполненного чистой водой, и она искупалась. Мне хотелось последовать ее примеру.

Убийство чреворота не исправило ущерба, нанесенного анклаву – я по-прежнему чувствовала, как под ногами колышется мана, и разделитель прекрасно передавал это ощущение. Но, избавившись от твари, я развязала руки всем волшебникам, которые до тех пор отчаянно отбивались, и они сразу же взялись за работу. Прямо у меня на глазах лампы загорелись ярче – в несколько приемов, словно кто-то подергал выключатель туда-сюда; терраса стала прочнее. Уже не было ощущения, что сад вот-вот скроется под водой. Казалось, впрочем, что я сижу за столом, у которого одна ножка короче других – облокачиваться нельзя, чтобы стол не опрокинулся, но все-таки он стоит, и целая бригада рабочих трудится над починкой.

Элфи тем временем налил мне попить из серебряного кувшина вроде того, что я видела сверху, сквозь заросли. Значит, эти чары тоже заработали. Хоть я и не хотела ничего брать в рот, от одного лишь легкого сладковатого запаха мне полегчало. Поэтому я осторожно сделала глоточек, который тут же избавил меня от привкуса тошноты и позволил глубоко вдохнуть. Я и не догадывалась, как нуждалась в этом.

Я допила остаток маленькими глотками, наслаждаясь каждым и угощая Мою Прелесть каплями с кончика пальца; допив, я почти успокоилась. Не то чтобы успокоилась по-настоящему – просто расслабилась. Я четыре года не могла толком расслабиться. Даже мамино заклинание не справлялось с моими нервами. Конечно, мама бы сказала, что месяц в лесу – куда более подходящий способ обрести спокойствие, но я находилась в лондонском анклаве, занималась истреблением чудовищ и наслаждалась охватившей меня безмятежностью. Ужас отступил.

Элфи сидел на полированном, самом обычном на вид деревянном табурете, удобном, как кресло, и с тревогой изучал меня. Наверное, он гадал, что я намерена делать с поводком, который он сам мне вручил. Поэтому, когда Элфи, неопределенно помахав рукой, тихо сказал: «Эль, прости, все случилось так внезапно, мы вывалились прямо посреди этого хаоса», я цинично принялась ждать, когда же он попросит меня избавить его от клятвы, и страшно удивилась, услышав:

– Я даже не спросил про Ориона.

У меня возникло ощущение, что я ломлюсь в открытую дверь.

– Я знаю, что вам почти удалось выбраться, – продолжал Элфи, пока я сидела, цепляясь за остатки безмятежности, вместо того чтобы зарыдать или в гневе обрушиться на него – да как он смел сожалеть об Орионе, как смел быть первым и единственным, кто сказал о нем хоть что-то приятное или просто любезное?! – Это страшная потеря. И так несправедливо… после всего, что он сделал, что сделали вы оба.

Он говорил глупые, абсолютно очевидные вещи, не имеющие никакого значения, но я коротко и неуклюже кивнула, поставила бокал на стол и отвернулась, сдерживая слезы, наполовину в ярости, наполовину благодарная. Это ничего не значило – и в то же время значило очень много. Я знала, что Элфи не было дела до Ориона, они почти не общались. Ему ничего не стоило сказать несколько вежливых слов. И он их сказал – ничего сверх обычного соболезнования, которое ты вроде как обязан предложить человеку, потерявшему друга, однако Элфи отдал дань уважения мне и Ориону, словно мы были нормальными людьми. Не его друзьями, конечно, – просто людьми, которым он хотя бы немного сочувствовал. Элфи ничего больше не сказал; он замолчал и некоторое время сидел рядом со мной, посреди безграничного покоя и красоты, а мимо нас с журчанием текла вода.

На зеленых стеблях медленно начали распускаться нежные цветы, похожие на колокольчики; бутоны раскрылись, а потом среди них, как по сигналу, показались и крошечные пчелы. Я услышала голоса задолго до того, как рядом появились люди – еще одна тщательно отмеренная вежливость, поскольку, разумеется, магия не заставила бы аристократию анклава идти по саду долгой извилистой тропой. Возможно, какой-то артефакт замедлял наше ощущение времени, поэтому нам путь казался дольше. Я протянула руку Моей Прелести и посадила ее в карман. Терраса между тем украдкой начала расти, чтобы вместить приближающуюся компанию; со всех сторон придвинулись еще стулья и табуреты, делая вид, что с самого начала стояли здесь.

Элфи заметно выпрямился; когда старшие вошли, он встал. Его отца я узнала бы и так – они очень похожи, только отец