Гэв Торп - Warhammer: Битвы в Мире Фэнтези. Омнибус. Том 2

Трясущаяся костюмерша Лилли съежилась от страха в углу, синяки на ее лице красноречиво свидетельствовали о непримиримом характере великой красавицы. Костюмерша была криволица, и одна нога у нее была короче другой, из-за этого она хромала в башмаке с утолщенной подошвой. Если бы в этот момент ему предложили выбирать, посланец Освальда предпочел бы костюмершу, чтобы согреть его постель в отеле «Мариенбург», отказавшись от актрисы, способной по своему желанию внушать любовь миллионам.

— Нет, нет, нет, нет!

Вопли становились тише по мере того, как до Лилли доходила суть предложения Зирка. Посланец Освальда знал, что она не устоит. Одной главной ролью больше или меньше — это не имело для женщины никакого значения, но имя Освальда фон Кёнигсвальда должно выделяться на странице, словно начертанное огнем. Скоро он станет выборщиком Остланда, и Лилли сможет пополнить коллекцию.

— Нет, нет…

Актриса умолкла, перечитывая письмо Детлефа Зирка, шевеля кроваво-красными губами. Костюмерша вздохнула и выбралась из своего угла. Без слова жалобы она с трудом опустилась на колени и принялась собирать осколки кубков, отделяя никчемные куски хрусталя от драгоценных камней, которые можно было пустить в дело.

Лилли взглянула на посланца Освальда, и на лице ее вспыхнула улыбка, которую он будет вспоминать всякий раз при виде хорошенькой женщины для конца своих дней. Она прижала пальцы к вискам, трещинки на лице разгладились. И вновь она стала совершеннейшей, прекраснейшей женщиной из всех, когда-либо живших на земле. Язычок ее скользнул по острому глазному зубу, — драматург удачно пригласил ее на роль вампира, — рука поднялась к драгоценному ожерелью на шее. Пальцы ее поиграли с рубинами, потом спустились пониже, халат чуть распахнулся, обнажив кремовую гладь нетронутой гримом кожи.

— Да, — сказала она, и посланник Освальда застыл под ее взглядом. — Да.

Он позабыл про костюмершу.

III

— А рассказывал я тебе когда-нибудь о временах, когда мы с кронпринцем Освальдом победили Великого Чародея?! — прорычал толстый старик.

— Да, Руди, — без энтузиазма отозвался Бауман. — Но на этот раз тебе придется заплатить за джин монетой, а не все той же старой сказкой.

— Наверняка здесь кто-нибудь… — начал Руди Вегенер, обводя мясистой рукой вокруг.

Немногочисленные посетители таверны «Черная летучая мышь» не обратили на него внимания. Его подбородки задрожали под клокастой седой бородой, и он, пошатываясь, сполз с табуретки у стойки бара. Его огромное брюхо, казалось, двигалось независимо от остального тела. Бауман укрепил табурет металлическими скобами, но понимал, что однажды Руди все равно раздавит его в щепки.

— Это славная история, друзья. Полная геройских дел, красивых леди, великих опасностей, страшных ран, измен и обмана, потоков крови и озер яда, хорошие люди становились плохими, а плохие делались еще хуже. И кончается она превосходно, принц убивает чудовище, а спину ему защищает старый Руди.

Пьяницы уткнулись в свои пивные кружки. Вино здесь было кислое, как уксус, пиво разбавлено крысиной мочой; зато дешево. Для Руди, однако, недостаточно дешево. Что два пенса за пинту, что тысяча золотых крон, все равно, если у тебя нет двух пенсов.

— Ну же, друзья, кто еще не слышал историю старого доброго Руди? Про принца и Великого Чародея?

Бауман выплеснул из бутылки остатки в кружку и протянул ее старику через исцарапанную полированную стойку.

— Я угощаю, Руди…

Руди обернулся, по жирным складкам его щек потекли пьяные слезы, он сгреб кружку огромной лапой.

— …но только с условием, что ты не будешь рассказывать нам о своих великих приключениях в бытность королем разбойников.

Лицо старика вытянулось, и он тяжело плюхнулся на табурет. Руди застонал — Бауман знал, что когда-то давно он повредил спину, — и уставился в кружку. Он глядел на свое отражение в вине и пожимал плечами в ответ на невысказанные мысли. Пауза была долгой, неловкой, но она прошла. Он поднес кружку ко рту и осушил ее одним глотком. Джин потек у него по бороде и дальше, на рубаху, всю в пятнах и заплатах. Руди рассказывал свои сказки в «Черной летучей мыши» еще в ту пору, когда Бауман едва подрос, чтобы помогать отцу за стойкой. Мальчишкой он жадно глотал все, что бы ни плел толстый старый плут, и больше всего на свете любил слушать про принца Освальда, леди Женевьеву и ужасного Дракенфелса. Он верил каждому слову этих сказок.

Но, вырастая, он лучше узнавал жизнь и начинал разбираться в клиентах отца. Он узнал, что Милхайл, который часами мог похваляться тем, скольких женщин он добивался и завоевал, каждый вечер возвращается домой к престарелой матери и спит один в холодной, не ведавшей греха постели. Узнал, что Корин — хафлинг Корин, утверждавший, что он законный глава Собрания Старейшин, низложенный коварным кузеном, — на самом деле был карманником, которого выгнали из дома, когда из-за артрита его пальцы не могли больше незаметно вытаскивать кошельки.

И Руди, насколько он знал, никогда не путешествовал дальше улицы Ста Трактиров в Альтдорфе. Даже во времена давно прошедшей юности Баумана старый пьянчуга не сыскал бы лошадь, согласную ходить под ним, не мог поднять оружие более опасное, чем пивная бутылка — да и ту лишь к губам, — и не в состоянии был держаться, не качаясь, перед каким бы то ни было врагом, вставшим у него на дороге. Но Руди Король Разбойников был героем детства Баумана, и поэтому он обычно наливал стаканчик-другой старому дурню, когда у того в кармане было пусто. Вряд ли это было таким уж добрым делом по отношению к старику, поскольку Бауман не сомневался, что Руди сам вгоняет себя в гроб всем этим вином, и пивом, и крепчайшим эсталианским джином, который один он из всех клиентов «Черной летучей мыши» мог выдержать.

Было еще не слишком поздно. Из говорливых завсегдатаев присутствовал один Руди. Матушка Милхайла опять занемогла, а Корин сидел в крепости Мундсен после недолгой и неудачной попытки вернуться к прежнему занятию. Все остальные лишь пестовали свои невзгоды да накачивались до полного остолбенения. «Черная летучая мышь» была таверной для неудачников. Бауман знал, что есть места и с худшей репутацией — драчуны любили «Печального рыцаря», неупокоившиеся мертвецы непостижимым образом стекались в «Полумесяц», а самых крутых профессиональных воров и убийц Альтдорфа можно было отыскать в «Священном молоте Зигмара», — но немного сыскалось бы столь унылых. После пяти лет пребывания на самом дне в уличной иерархии Бауман перестал бороться. В другом месте можно потерять и это. Единственными песнями, которые он слышал, были жалобы. Во всех шутках, которые звучали, сквозила горечь.