Ричард Адамс - Шардик

— До Зерая известие дошло в тот же вечер, а Кебина достигло еще до полудня следующего дня. Двадцать лиг за двое с половиной суток — разве это скорость для человека, мысленно уже похоронившего своего сына и наследника, но вдруг вновь его обретшего? С другой стороны, местность здесь труднопроходимая, сам знаешь.

— Но вы же еще и часа в Тиссарне не пробыли, — подала голос Мелатиса. — Вам следовало поесть и отдохнуть, прежде чем удостоить нас своим визитом.

— Напротив, — ответил Эллерот. — Я бы и раньше явился, когда бы не мое тщеславие, увы, заставившее меня немного задержаться, чтобы вымыться и переменить платье, хотя, честно признаюсь, я не ожидал встретить здесь одну из прекрасных жриц Квизо.

Мелатиса рассмеялась, как девушка, привычная к шутливым поддразниваниям и умеющая отвечать на них той же монетой.

— Тогда к чему спешка? Или йельдашейские аристократы все такие щепетильные до мелочей?

— Йельдашейские, сайет? Я из Саркида Трех Снопов. — Потом Эллерот посерьезнел: — Для спешки у меня была веская причина. Я полагал, что ты, Крендрик, заслуживаешь того, чтобы принять мои благодарности и услышать мои новости возможно скорее.

Кельдерек ничего в ответ не сказал, и после паузы Эллерот продолжил:

— Если ты все еще опасаешься за свою жизнь — прошу, не надо. Когда в Кебине я говорил, что в следующий раз мы тебя непременно убьем, никто же не знал, что ты разделишь тяготы рабства с наследником саркидского бана и сыграешь не последнюю роль в его спасении.

Кельдерек резко встал, отошел на несколько шагов и остановился спиной к ним, глядя на Тельтеарну. Тан-Рион недоуменно вскинул брови и приподнялся с лавки, но Эллерот покачал головой и — в ожидании, когда Кельдерек овладеет собой, — взял за руку Раду и тихо заговорил с ним.

Повернувшись наконец, Кельдерек резко спросил:

— А вы помните, что именно я повинен в страданиях вашего сына и смерти маленькой девочки?

— Отец еще не знает про Шеру, — сказал Раду.

— Если ты испытываешь раскаяние, Крендрик, я только рад этому, — произнес Эллерот. — Я знаю, что ты много страдал — вероятно, больше, чем возможно помыслить, ибо настоящие страдания творятся в душе и муки совести — тяжелейшее из них. Я тоже страдал, терзаемый горем и страхом, поскольку на протяжении долгих недель считал, что навсегда потерял сына. Теперь мы трое — он, ты и я — обрели свободу, и я не настолько низок, чтобы не испытывать благодарности к бедному медведю, который вышел живой из Избоины, как мать владыки Депариота, или таить зло на человека, ставшего другом моему сыну. Нас всех примирила смерть Шардика — священная смерть, каковой нам надлежит ее считать. Но у меня есть еще одна причина желать твоей дружбы — причина политическая, если тебе угодно. Теперь между Икетом и Беклой водворился мир, и в эту самую минуту все пленники и заложники возвращаются домой. — Он улыбнулся. — Так что сам видишь, с моей стороны было бы неразумно питать к тебе враждебные чувства.

Кельдерек сел на лавку. С берега доносились крики молодых рыбаков, сталкивающих в воду свои челны.

— В то время, когда ты был в Кебине, — продолжал Эллерот, без особого успеха пытаясь подавить усталый зевок, — генерал Сантиль-ке-Эркетлис выступил с войском из города, чтобы догнать и освободить колонну рабов, шедшую на запад из Теттита. Он успешно справился с делом, но оказался поблизости от бекланской армии, которая, как тебе известно, следовала за нами на север от границы Йельдашея. Возвращаясь обратно с освобожденными рабами, генерал Эркетлис наткнулся на отряд бекланских офицеров под командованием генерала Зельды, тоже направлявшийся в Кебин — на переговоры с нами. Они хотели предложить нам немедленно заключить перемирие, а затем обсудить условия мира… Три дня назад, когда мы с Эркетлисом вели переговоры с ортельгийцами, из Зерая пришло известие о произошедших здесь событиях, и я тотчас же выступил в Тиссарн. Тем не менее я уверен, что стороны благополучно обо всем договорились. Не стану сейчас утомлять тебя подробностями, но главное условие мира состоит в следующем: Йельда, Лапан и Белишба получат независимость от Беклы, а ортельгийцы оставят себе Беклу и остальные провинции, но взамен упразднят работорговлю и отправят всех рабов по домам.

Кельдерек медленно кивнул, неподвижно глядя в свою чашу с вином, которую наклонял то в одну сторону, то в другую. Наконец он поднял взгляд на Эллерота:

— Я рад, что война окончилась, и еще больше рад, что работорговля будет упразднена. — Он прикрыл глаза ладонью. — Очень любезно с вашей стороны, что вы безотлагательно явились к нам с новостями. Если я выражаюсь недостаточно красноречиво, то потому лишь, что все еще неважно себя чувствую и у меня мысли путаются. Надеюсь, мы с вами еще поговорим… возможно, завтра.

— Я пробуду здесь несколько дней, — ответил Эллерот, — и мы непременно еще увидимся и побеседуем: у меня есть кое-какие соображения — пока просто соображения, но из них может выйти что-нибудь толковое. Вы только посмотрите… — Он вытянул шею. — Эти молодцы так и взрезают воду своими челнами — вот, значит, как бедные малые согреваются в ваших холодных краях. Глядишь, они даже рыбу поймают.

Вскоре Эллерот откланялся, и Кельдерек, утомленный и взбудораженный встречей с ним, сразу же рухнул в постель и проспал до самого вечера.

Уже через пару дней, когда он немного окреп и боль в руке поутихла, Кельдерек начал выходить из хижины и прогуливаться по деревне, а один раз прошел почти треть лиги на север по берегу, до открытой местности перед Проходом. Он и не представлял, что деревня такая бедная: тридцать-сорок лачуг да двадцать челнов, теснящихся у голого клочка берега под лесистой грядой — той самой, с которой он спустился утром в день Шардиковой смерти. Возделанной земли здесь почти не было, жили селяне преимущественно рыболовством, разведением полудиких свиней, охотой на водную дичь и любых лесных животных, каких могли убить. Торговля тоже практически не велась, деревня мало сообщалась с внешним миром, и результаты межродственных браков были налицо. Впрочем, держались местные жители вполне дружелюбно, и Кельдерек завел обыкновение заходить к ним в дома и разговаривать с ними о местных промыслах и тяготах трудной жизни.

Как-то раз они с Мелатисой, гуляя за окраиной деревни, встретили пятерых-шестерых мальчиков из бывших рабов, вяло бредущих среди деревьев. Дети настороженно уставились на Кельдерека, но ни один не заговорил и не приблизился. Он весело поприветствовал их, подошел и попытался завязать дружескую беседу — поскольку искренне считал их своими друзьями, — но ни в тот день, ни в последующие несколько дней успеха он не добился. Молчаливые и замкнутые, отвечающие коротко и хмуро, они разительно отличались от детей, которых он знал на Ортельге. Мало-помалу Кельдерек начал понимать, что для них страдания, пережитые в плену у Геншеда, всего лишь самые недавние из всех, что им — обездоленным, забитым и никому не нужным — довелось пережить в своей несчастной жизни. Одинокие, беспомощные сироты, они влачили рабское существование задолго до того, как попали к Геншеду.