Дэвид Зинделл - Камень Света

– Тут я испугался, что эта ветвь моих поисков обрывается, – продолжал мастер Йувейн, рассматривая Фальшивый Джелстеи. – Видите ли, я не смог найти никаких упоминаний о мастере Алуино в Большом Каталоге. Это неудивительно – тысячи книг еще не зарегистрированы, и с каждым годом накапливается все больше.

– Так что же вы сделали? – спросил Мэрэм.

– Что я сделал? Подумай, брат Мэрэм. Сартан бежал из Аргатты с камнем Света в 82-м году нашей эры – так говорят историки. Значит, таковы же и годы жизни мастера Алуино. Теперь понимаешь?

– Прошу прошения, нет.

– Я подумал, что мастер Алуино вел дневник, как делают все братья.

Мэрэм в смущении уставился в пол. Ясно было, что он и без дневника всегда находил, чем занять себя в ночные часы.

– А если мастер Алуино вел дневник, то есть шанс найти его в Библиотеке.

– Ага. – Мэрэм поднял глаза и кивнул.

– В зале западного крыла хранятся все старые дневники, разобранные по столетиям. Я провел там большую часть дня, разыскивая дневник мастера Алуино. Нашел и прочитал.

С этими словами мастер Йувейн горделиво поднял старинный дневник и раскрыл на заложенной странице.

– Написано на старозападном ардике. Мастер Алуино жил в святилище Братства в Нэваа, в Суррапаме, и работал там мастером-целителем.

Нет, нет, подумал я, не может быть. Нэваа лежит в пятистах милях от Кайшэма, по другую сторону Красной пустыни, в землях, занятых ныне мародерствующими армиями гесперийцев.

– Что же говорится в дневнике? – осведомилась Атара.

Мастер Йувейн прочистил горло.

– Эта запись сделана в пятнадцатый день вэльте, в 82-м году эры Дракона.

Он начал читать, переводя по ходу дела:

«Сегодня ко мне принесли человека, разыскивавшего святилище. Высокий мужнина с грязной бородой, одетый в лохмотья. Его ноги изодраны и кровоточат, его глаза печальны, безнадежны, дики. Глаза сумасшедшего. Тело сильно обожжено солнцем, особенно руки и лицо. И странные ожоги на ладонях и пальцах, которые не заживают; такие ожоги кого угодно сделают сумасшедшим.

Все мои попытки исцелить его не принесли успеха. Даже варистеи оказался бессилен, ибо вскоре я понял, что ожоги поразили не только тело, но и душу. А когда душа решает умереть, тело ничего не может с этим поделать.

Думаю, незнакомец и пришел в наше святилище для того, чтобы умереть. Он утверждает, что ребенком учился в одной из школ Братства в Алонии. Много раз он говорил о том, что шел домой. Точнее лепетал. Речи его бессвязны. А то, что можно разобрать, – неправдоподобно. Четыре дня я слушал его разглагольствования и фантазии и собрал их воедино.

Похоже, бедняга этот – Сартан Одинан, тот самый клирик Каллимуна, что сровнял с землей Суму при помощи огнекамня во время завоевания Алонии Красным Драконом. Сартан Отступник раскаявшийся в своем ужасном преступлении и предавший хозяина. Считается, что Сартан убил себя во искупление вины, но таинственный незнакомец рассказал совсем иную историю».

Здесь мастер Йувейн оторвался от дневника.

– Учтите, запись сделана сразу после того, как Кэлькамеш подружился с Сартаном и отправился с ним в Аргатту на поиски камня Света. Эта история не могла быть широко известна. Красный Дракон только начал мучить Кэлькамеша.

Неподвижные глаза Кейна напомнили мне о Песне о Кэлькамеше и Телемеше, которую он попросил менестреля Йошку спеть в зале герцога Резу. Я не мог не подумать о том, как бессмертный Кэлькамеш был распят на скалистом лике Скартару и о его спасении юным принцем, который потом стал одним из величайших рыцарей и королей Меша.

– Позвольте мне продолжить повествование. – Мастер Йувейн постучал по дневнику пальцем. – Вы уже знаете, как Кэлькамеш и Сартан отыскали камень Света в запертой темнице.

«Когда они с мифическим Кэлькамешем открыли двери темницы, их обнаружила стража Красного Дракона. Кэлькамеш повернулся, чтобы принять бой, а он схватил Чашу Небес и побежал через тронную залу Красного Дракона, откуда они пришли. Ибо этот человек, в прошлом якобы Верховный Клирик Каллимуна, снова пал, и теперь им двигало стремление сохранить Чашу для себя самого.

Тут больной дошел до самой невероятной части своей истории. Он утверждает, что когда прикоснулся к Чаше Небес, та вспыхнула ослепительным золотым светом и обожгла ему руки, а потом сделалась невидимой. Он говорит, что оставил Джелстеи в тронной зале, с радостью избавившись от него – от этой, по его словам, адски прекрасной вещи. Потом он поведал мне о том, как прошел через Красную пустыню и горы Полумесяца и попал в наше святилище.

Трудно поверить в эту историю целиком, особенно в миф о бессмертном человеке по имени Кэлькамеш. Лишь Элийины и Галадины достигли бессмертия Единого. И никому не под силу пробраться в Аргатту, ибо ее стерегут драконы. И нигде не записано, что Чаша Небес способна становиться невидимой.

И все же на руках у него странные ожоги. По крайней мере в эту часть истории я верю: его сожгла страсть к камню Света, сожгла и тело, и душу, ввергнув в пучину безумия. Может, он и вправду как-то ухитрился пересечь Красную пустыню. Может, он увидел изображение камня Света на раскаленных камнях или железе и попытался схватить его. Так или иначе страсть иссушила душу этого человека, и моей силы не хватит, чтобы исцелить ее.

Я уже стар, сердце слабеет. Варистеи не способен удержать меня от путешествия, которое должен совершить каждый – и в которое, несомненно, вскоре отправлюсь я: может быть, в следующем месяце, может быть, завтра, последовав к звездам за моим пациентом. Но перед тем как покинуть этот мир, я хочу записать здесь предупреждение самому себе, которое, сам не зная того, принес мне несчастный, обреченный человек: самая большая опасность таится в жажде того, чем не может обладать никто. Довольно скоро я вернусь к Единому и там, далеко вовне, вновь обрету тот свет, что содержит всякая чаша и всякий камень».

Мастер Йувейн закончил чтение и закрыл книгу. Тишина в комнате с древними артефактами сделалась почти абсолютной. Огонек медленно кружил вокруг Фальшивого Джелстеи, и казалось, что с ним кружится весь мир. Атара смотрела на стену, словно гладкий мрамор был так же невидим, каким пациент мастера Алуино считал камень Света. Глаза Кейна сверкали отчаянием и ненавистью, и мне тяжко было на него смотреть. Отведя взгляд, я увидел, как Мэрэм нервно теребит бороду, а Лильяна иронически улыбается, словно пытаясь сокрыть великий страх.

Потом, откуда-то издалека, через маленькую комнату, пахнущую пылью и поражением, донесся слабый звук рогов и грохот боевых барабанов: дуум, дуум, дуум.