Ника Созонова - Красная ворона

В первую очередь я решила вернуть брата — по большому счету, он являлся главной ценностью моего бытия. Зажмурившись, представила как можно отчетливее вздыбленные рыжие пряди, ассиметричные уши, светлые брови щеточкой, подвижные губы с кривящей их усмешкой. Не забыла и одежду: салатного цвета рубашку с дюжиной карманчиков и заклепок и черные джинсы. Звонко воскликнула: "Появись!", широко и красиво взмахнув правой дланью.

Но никого и ничего не появилось! Та же молочная пустота и полное одиночество.

Решив, что неправильно подобрала "волшебное" слово, принялась варьировать: "Возникни!", "Пробудись!", "Воскресни!", "Проявись!", "Будь!", дойдя до слезливой мольбы: "Ну приди же, ну оживи, ну не будь такой сволочью, ну пожа-алуйста…"

Нулевой эффект. Чтобы не поддаться панике, принялась представлять всех подряд: маму, папу, Тинки-Винки, учителей. От людей перешла к предметам: тахта, монитор, ролики, плюшевая обезьянка у меня на подушке… Но и это не срабатывало.

И тут я по-настоящему испугалась. До состояния соляного столба, в котором бухает огромное сердце, и это звук — единственный на всю вселенную.

Из остолбенения бросилась в иную крайность: исщипала себе руку, надеясь, что наваждение пройдет как сон. Обратившись к гипотетическим небесам (задрав голову, хотя "небеса" вполне могли оказаться и под ногами), торжественно поклялась НИКОГДА больше не участвовать в авантюрах моего сумасшедшего брата — если только выберусь из этой.

"Что я буду делать, совсем одна? Умру от жажды, от голода? От жажды быстрее, но мучительнее… А там, куда я всех отправила, наверняка есть и еда, и горячий шоколад, и мое любимое одеяло. Там есть всё — кроме меня… А что если попробовать стереть себя? Я проявлюсь там, где весь остальной мир, или уничтожусь? Соединюсь со всеми, либо стану никем и ничем. Ох, жутковато…"

В последний раз я попыталась что-то представить (нашу кошку Мару) и, убедившись, что ничего не выходит, решилась. Хуже того, что есть, уже не будет, ведь так?

Я зажмурилась и провела ладонями вдоль лица и тела.

— Исчезни!!!

Накрапывал мелкий, холодный, занудливый весенний дождик. Он мгновенно изгнал из меня тепло. Под ногами была красная черепица, а рядом восседал, скрестив длинные ноги в тупоносых ботинках, Рин.

— Долго же ты.

— Почему ты не сказал, что так получится?! Знаешь, как я испугалась, когда твердила как заведенная: "Появись!", и ни черта не появлялось?..

— Получится что? Ты и впрямь решила, что уничтожила мир? Такое даже мне не под силу.

— Тогда что это было?!

— Ты вывернула все наизнанку. Точнее, я вывернул — с твоей небольшой помощью. И побыла одна на невывернутой стороне. Знаешь, что теперь все поменялось местами и правое стало левым, а левое — правым? Только никто этого не заметит, ведь всех людей с их мозгами тоже вывернули. Правда, забавно?

— Ну, ты и козёл! — с чувством выплеснула я. — Потрясающе забавно, ну просто: ха-ха-ха. Знал бы кто, как я перепугалась! Всё, больше никаких экспериментов, никаких чудес! Знаю, что ты врешь, и ничего на самом деле не выворачивал, но все равно — сыта по горло. Клянусь!

— Поздравляю: уже через несколько дней ты станешь клятвопреступницей.

— Ни за что! Я дала клятву небесам, между прочим. Там, в пустоте.

— Ты умудрилась отыскать небеса в пустоте?!

Рин зашелся в хохоте, стуча кулаками и подошвами по черепице, и едва не скатился с крыши…

БОЛЬНЫЕ СНЫ

То, что, закончив школу, Рин поедет учиться в Штаты, было решено давно. Родители надеялись, спровадив сына в Гарвард, подышать спокойно, а ему, казалось, было безразлично, где обитать и чем заниматься — в свободное от основной, таинственной и непонятной, жизни время.

Расстраивал его отъезд лишь меня — если не брать в расчет влюбленных и готовых на все девушек, зачастивших в наш дом, лишь только брату стукнуло семнадцать и он решил, что пришла пора стать мужчиной. Они так часто менялись, что воспринимать их всерьез было бы нелепо. Через постель Рина прошла даже Тинки-Винки, резко похудевшая и похорошевшая к пятнадцати годам. (После случившегося я долго не могла с ней разговаривать, но она, кажется, не сильно расстраивалась по этому поводу.)

Я переживала и мучалась заранее, стараясь делать это незаметно для окружающих и самого объекта мучений. Казалось, мой мир умрет с отъездом Рина. Я так привыкла к необычностям и чудесам, что нормальная жизнь представлялась бесцветной, пресной, а главное — лишенной смысла. Я не влюблялась, подобно сверстницам — ни в киноактеров, ни в одноклассников. Была малоэмоциональной и даже аутичной (как определила бы теперь) — но это совершенно не касалось брата. Что будет, когда его не станет рядом? Верно, спрячусь, как улитка, в свой домик и перестану реагировать на внешние раздражители. Подобная перспектива не радовала…

После Нового года, когда до отъезда Рина оставалось меньше шести месяцев, мое вдумчивое и обстоятельное горевание стало выплескиваться из берегов. Скрывать эмоции было все труднее. Я плохо ела, шмыгала носом в подушку, смотрела на брата глазами брошенного пса. Рин, естественно, все замечал и злился. Однажды выдал мне с яростью:

— Я еще не умер, а ты меня не только похоронила, но и всю могилу усыпала цветами и залила потоками горючих слез! Противно, честное слово.

Я не ответила и даже почти не обиделась. Старалась быть рядом при каждом удобном случае — напитаться им, как верблюд водой, впрок. Верно, смахивала на восторженную фанатку рядом со своим кумиром. Его быстро меняющиеся подружки терпеть меня не могли и подчеркивали это при каждом удобном случае. Рина тоже раздражало мое постоянное пребывание под боком, но почему-то он меня не гнал. Ни до, ни после тех дней не проводили мы столько времени вместе — хотя хамил и ехидничал он с не меньшей силой.

— Скажи, зачем я тебе вообще нужна? Зачем ты со мной разговариваешь? — спросила я как-то, не выдержав, после очередного спича на тему моей неприметности и обыкновенности. — Родственные чувства тебе неведомы, интереса к моей личности ты не испытываешь — тогда какой смысл?..

— Видишь ли, Рэна, — он скорчил многозначительную мину, — ты для меня вроде катализатора. Знаешь, что такое катализатор, из химии?

Я хмуро кивнула.

— Ну да, ты же отличница. Я заметил этот феномен давно, в деревне, когда ты скулила от страха — помнишь? И у меня получилось придумать тех забавненьких существ. Как их там…

— Дожки.

— Дожки… Это было начало. Не знаю, отчего так происходит, но я не могу пока быть таким с другими. И наедине с собой не могу. Уверен, это дело времени, когда-нибудь обязательно научусь. Но пока могу творить самые интересные штуки лишь в твоем обществе.