Бен Каунтер - Галактика в огне

– Все так и должно быть? – спросил Регул.

Эреб, улыбнувшись, молча кивнул, а ветер становился все холоднее, и шептуны в углах задрожали от неведомого ужаса – они чуяли, что приближается нечто древнее и чудовищное. На стенах комнаты сгустились тени, но не пламя почти погасшего костра отбрасывало их. Наконец ударил, словно хлыстом, и раскатился по ложе пронзительный хохот.

Регул с шипением развернулся всем своим механическим корпусом, стараясь определить источник звука, и его окуляры непрерывно вращались, не в силах сфокусировать зрение в наступившей темноте. На трубках и рычагах появился морозный иней.

Хорус стоял неподвижно, а вокруг него шипели и метались тени, неясные голоса доносились отовсюду и ниоткуда.

Это тебя твой народ называет Воителем?

Эреб кивнул в ответ на вопросительный взгляд Хоруса.

– Да, это я, – сказал Хорус. – Я Воитель Великого Крестового Похода. А кто говорит со мной?

Я Зарр'Келл, – ответил голос. – Повелитель Теней.

Все трое поспешили в недра «Духа мщения», к выложенным плиткой помещениям медицинской палубы. Зиндерманн спешил изо всех сил и, несмотря на затрудненное и болезненное дыхание, все ускорял шаг, чтобы спасти святую от страшной участи.

– А что вы ожидаете увидеть, когда мы придем к святой, итератор? – спросил Иона Арукен, беспокойно барабаня пальцами по кобуре пистолета.

Зиндерманн вспомнил маленький медицинский бокс, где они с Мерсади Олитон проводили долгие часы у постели неподвижной Эуфратии, и ненадолго задумался.

– Я и сам точно не знаю, – признался он. – Но уверен, что ей необходима наша помощь.

– Я лишь надеюсь, что усилий хрупкого пожилого человека и двух наших пистолетов достаточно, чтобы отвести беду.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Зиндерманн, спускаясь по широкой винтовой лестнице, ведущей вглубь корабля.

– Ну, я просто удивляюсь, как вы собирались сражаться, если святой действительно что-то угрожает. Нас ведь ожидает нечто опасное, не так ли?

Зиндерманн остановился, не только ради того, чтобы ответить Арукену, но и чтобы перевести дух.

– Тот, кто послал мне предостережение, вероятно, надеялся на мою помощь, – сказал он.

– И вам этого достаточно? – удивился Арукен.

– Иона, оставь его в покое, – предупредил его Титус Кассар.

– Нет, будь я проклят, если оставлю! – взорвался Арукен. – Все это слишком серьезно, и мы можем попасть в нешуточную беду. Эта ваша Киилер, она же, по-вашему, святая, правда? Тогда почему сила Императора не может ее уберечь? Почему для этого нужны мы?

– Иона, Император действует через своих доверенных слуг, – пояснил Титус. – Недостаточно просто верить и ждать божественного вмешательства, чтобы привести мир в порядок. Император указал дорогу, и нам самим предстоит воспользоваться шансом и выполнить Его волю.

Зиндерманн прислушивался к разговору приятелей, и его тревога возрастала с каждой секундой.

– Не знаю, смогу ли я на это пойти, Титус, – сомневался Арукен. – Мне трудно решиться, не имея каких-либо доказательств нашей правоты.

– Мы на верном пути, Иона, – настаивал Титус. – Ты должен верить, что Император рассчитывает на твою помощь.

– Не знаю, как насчет Императора, но здесь явно не обошлось без дьявольских сил. Я хочу и дальше управлять титаном, а этому быстро придет конец, если нас поймают на какой-нибудь глупости.

– Пожалуйста! – прервал их Зиндерманн, ощущая почти физическую боль в груди от тревоги за Эуфратию. – Надо идти! Что-то ужасное, злое подкрадывается к ней, и мы обязаны его остановить. У меня нет более убедительных аргументов. Простите меня, но вы должны просто довериться мне.

– Почему я должен вам верить?! – взорвался Арукен. – Вы не дали мне для этого ни единого повода. Я даже не знаю, зачем я здесь оказался!

– Послушай меня, Арукен, – заговорил Зиндерманн своим самым убедительным тоном. – Когда ты проживешь такую же длинную и сложную жизнь, какая досталась мне, ты убедишься, что вся она сводится к единственному моменту – моменту, когда человек раз и навсегда понимает, кто он такой на самом деле. Этот момент настал, Арукен. Станет ли он для тебя предметом гордости в будущем, или ты будешь сожалеть о нем всю оставшуюся жизнь?

Модераторы титана обменялись взглядами, затем Арукен вздохнул:

– Надо бы поразмыслить над этим, ну да ладно, давайте поспешим, чтобы спасти положение.

Зиндерманн испытал огромное облегчение, и боль в груди немного утихла.

– Я горжусь тобой, Арукен, – сказал он, – и благодарю. Твоя помощь нам необходима.

– Благодарить будете, когда мы спасем вашу святую, – сказал Арукен и стал спускаться по лестнице.

Они миновали несколько палуб, пока не добрались до створок, украшенных изображением посоха с крыльями, оплетенного двумя змеями. С тех пор как на борт «Духа мщения» были доставлены последние раненые, прошло уже несколько недель, так что стерильные сияющие коридоры, выложенные плиткой, и сверкающие сталью кабинеты казались пустынным лабиринтом безликих комнат.

– Нам сюда, – указал Зиндерманн на один из коридоров.

Он столько раз навещал Эуфратию до запрета на передвижения по кораблю, что без труда ориентировался во владениях медиков. Кассар и Арукен молча следовали за итератором и настороженно оглядывались, каждую секунду ожидая появления того, кто может помешать их планам. Наконец, все трое остановились перед ничем не примечательной белой дверью, на которую указал Зиндерманн.

– Будет лучше, если мы войдем первыми, итератор, – предложил Арукен.

Зиндерманн кивнул, попятился от двери, а увидев, что офицеры достали свои пистолеты, обеими руками зажал уши. Арукен присел на корточки перед самой дверью и кивнул Кассару, чтобы тот отодвинул створку.

Дверь бесшумно отъехала в сторону, и Арукен, выставив перед собой пистолет, ворвался внутрь. Кассар метнулся следом, поводя пистолетом слева направо в поисках цели, и Зиндерманн приготовился услышать оглушительный залп.

Но ничего подобного не произошло, и он осмелился открыть глаза и уши. Итератор не знал, радоваться ему или опасаться самого худшего. Вдруг они опоздали?

Повернувшись, он заглянул за дверь и увидел так хорошо знакомую по предыдущим посещениям маленькую чистую палату. Эуфратия неподвижно, словно манекен, лежала на кровати, ее кожа по-прежнему была белой, как алебастр, а на лице застыло страдальческое выражение. Трубки двух капельниц тянулись к ее рукам, а в изголовье кровати попискивал аппарат контроля жизнедеятельности организма. Через монитор прибора тянулась волнистая линия.

Если не обращать внимания на абсолютную неподвижность, Эуфратия выглядела точно так же, как и в последний раз, когда Зиндерманн видел ее.