Сергей Радин - Кодекс Ордена Казановы

— Бирюк я. В подвале этого вот дома жил, а таперя сюда со всем своим хозяйством перебираюсь. А хозяйство-то настоящее своё, правда, оставить пришлось. Вот эта приблуда нашла, где окотиться. Тащу вот… А помощи нам не нужно. Я вон со двора за угол сверну, а там и встретят меня, у окошка. Приветят на первое время.

Но Лёхин на всякий случай всё-таки вышел со странной компанией во дворы. Да, маленькое подвальное окошко оказалось недалеко, однако без зонта промочило бы всех под ветром, захулиганившим в обнимку с рванувшим ливнем.

Распрощавшись с Бирюком и кошкой, Лёхин решился зря время не терять. И решительно направился из арки в кафе, уже с беспокойством думая о позднем времени. Арка располагалась на повороте, и машины именно здесь начинали послушно медлить, идя против сплошной воды навстречу. Света полно — Лёхин фонарик убрал.

Вот уже перед глазами поплыла стена пристроя с готическими буквами "Орден Казановы", вот уже видна лестница вниз, в полуподвальное помещение…

Лёхин встал, как вкопанный. Как сказал Бирюк? "А хозяйство-то своё, правда, оставить пришлось… Приветят на первое время"? Бирюк с кошкой не просто переезжали. Его из подвала выгнали те жуткие крысюки, которые не видны обычному человеческому глазу… Из подвала, в котором располагается кафе "Орден Казановы"… Так-так.

10.

Едва Лёхин шагнул на первую ступеньку лестницы, Шишик, ворча что-то негодующее, сполз с плеча под куртку. Итак, "помпошке" кафе "Орден Казановы" не понравился уже с первых шагов по его территории.

Лёхин и сам насупился, присовокупив к ворчанию Шишика воспоминания о Бирюке, спасавшем кошку с семейством.

Но делать нечего. Он спустился до двери освещённой сверху хаотичными зигзагами розовато-сиреневого цвета. Цвет здорово действовал на глаза и на нервы. Лёхин ещё подумал с усмешкой, не включить ли собственный фонарик. А ещё почему-то вспомнилась школа и учительница физики, которая учила подопечных практичности. В десятом классе её ученики поняли, что практичное знание — это здорово, и дважды безнаказанно сорвали контрольную по алгебре. Дело было в пасмурные дни. А математика в расписании всегда шла первыми уроками. На время перемены математичка выходила дежурить в коридор, потом входила в полутёмный кабинет, тянулась к выключателю. Щёлк — и тогдашние стоваттовые лампочки, за тремя обручами мал, мала, меньше, пшикали и гасли. Секрет прост: к негорящей лампочке прилепляли мокрую бумажку — так, полоску, почти невидимую сверху. Самое трудное в этой ситуации — каменную морду до конца удерживать. Математичка так и не узнала, в чём дело: лампочки вывинчивали потом десятиклассники же, а вызываемый электрик только руками разводил.

Щурясь от неприятного света, Лёхин ностальгически вздохнул. Да, жаль, нельзя здесь такую штуку учудить. Высоковато. Да и сработают ли эти трубки жуткого цвета, как обычные лампочки, из-за обыкновенной бумажки?

Ухватившись за богато декорированную ручку, он открыл дверь.

В маленькой комнате, обвешанной по стенам где надо и где не надо какими-то драпировками, царила тишина. У двери в самый обычный гардероб, в кресле, сидела красивая девица. Сначала Лёхин решил, что на ней суперкороткая юбка и что девица сидит на каких-то длинных полосках. Потом сообразил, что на девице такая же одёжка, как у Дианы: юбка-то длинная, но множественные разрезы, скажем так, сокращают эту длину. Впрочем, ножки у девицы неплохи: полные и очень даже аппетитные.

Справа от гардероба — две двери, видимо, в зал кафе. Их охраняли здоровенные парни, затянутые в смокинги. Причём, почему-то решил Лёхин, смокинги явно шили им по меркам, но в стремлении продемонстрировать лучшие качества их развитой мускулатуры. Сначала Лёхину показалось, что охранники — братья. Потом понял, что у хозяина кафе всё в порядке (или нет?) с юмором: на роль атлантов он подобрал лучшие образцы высмеянных давным-давно качков: одинаково бритые головы с неизменно низким лбом в складочку, под насупленными бровями прячутся маленькие глазки; кривой, разбитый наверняка в драках нос нависает над странно безвольным ртом.

Вошедшего Лёхина никто в упор не замечал. То есть качки-то демонстративно заметили: чуть приподняли грудь — плечи назад; туда же, назад, за спину, сложили руки. Лбы чуть нахмурились, а глаза чуть ли не вцепились в вошедшего. Но — молчали.

Лёхин хотел было обратиться к девице. Но вдруг повеселел и решился похулиганить. Неспешно, с лёгкой улыбкой подойдя к охранникам, он внимательнейшим образом оглядел их и сочувственно сказал:

— Да, ребята, тяжело, наверное, в таких костюмчиках драться. Руку поднимешь — под мышкой, небось, дырища сразу. Но — терпите. Положение обязывает. Это вам не магазин какой-нибудь охранять. Не хухры-мухры объект. Точно? — спросил он, глядя в глаза того, что слева.

Тот было открыл рот ответить по спровоцированной инерции, но захлопнул, наливаясь тёмными пятнами по лицу.

Второй то ли умнее, то ли ещё что — не успел Лёхин отвернуться, спросил с претензией:

— Ты кто такой, ваще, а?

"Сам ты ващА!" — легко и весело подумалось Лёхину. Что-то в этих неподвижных гигантах и странно отсутствующей девице вызвало в нём желание дерзить и хохмить, а может, если представится возможность — и подраться. Лишь бы расшевелить.

— Я, ребята, инструктор по восточным единоборствам и грегорианской борьбе. Слыхали такое? Хотите, дверь за вами одним ударом выбью?

В скалистых глыбах вроде проснулось что-то живое, интерес какой-то, но Лёхин уже отвернулся к девице. Присев на корточки, он поразился: если те двое, хоть немного выглядели по-человечески, эта изображала статую — "Ангел задумчивости", "Гений покоя". Посидев немного и убедившись, что за минуту и далее она ни разу не моргнула, Лёхин чуток помахал перед нею ладонью.

— Ребята, она спит?

"Ребята" скосились друг на друга, но смолчали.

То ли от воспоминаний о школе, то ли от напряжёнки, которую он здесь ощущал, но Лёхин прочувствовал, как хорошо знакомое тепло адреналина начинает повышать его температуру, подталкивая к действиям, о которых, может, он и не подумал бы, встреть его присутствующие иначе.

Он поднялся с корточек, деловито подошёл к девице и, взяв её, словно ребёнка, на руки, перенёс на широкую, обитую чем-то вроде бархата доску в окошке гардеробной. Прислонив застывшую девицу для надёжности к вертикали решётки, он отошёл, будто художник, любующийся дописанной картиной. После чего оценивающе склонил голову и, самодовольно провозгласив:

— Красота! — уселся в освободившееся кресло.

"Интересно, — снова подумалось ему, — сколько мне придётся здесь сидеть, пока не найдётся кто-то адекватный?" Дотянувшись до зонтика, Лёхин раскрыл его подсушить, а затем снял куртку и расправил на боковой поверхности кресельной спинки.