Светлана Крушина - Всё могут короли

Подобный оборот беседы совершенно не понравился принцессе Алмейде, она окончательно расстроилась и даже немного побледнела. Сверкавшие в глазах Люкки злые слезы надрывали ей сердце.

— Нет, — сказала она обессилено. — Я не могу к нему пойти. Я не могу просить его об этом.

— Почему?! — похоже, Люкка действительно не понимал, а не просто делал вид. Ярость и обида застилали его разум.

— Как ты не можешь понять? Эмиль — мой сын, так же, как и ты. И разве я могу…

— Мама! — он вдруг порывисто схватил ее руку и прижался к ней пылающим лбом. — Он уже давно не твой сын! Так как и не брат мне! Богиня забрала его у нас три года назад, и ты должна с этим смириться, как смирился я. Он более не принадлежит к людям, он чужд и враждебен всем нам! Может быть, он даже уже не человек. Разве ты этого не видишь? Дед играет с огнем, и когда-нибудь доиграется. Только вот ему уже будет все равно, он старик, он скоро умрет, а разгребать придется мне!

— Ты говоришь страшные вещи, — невыразимо мучаясь, ответила Алмейда. Свободной рукой она гладила сына по волосам, а он сидел по-прежнему скорчившись, прижимаясь лицом к ее ладони. — Неправильные вещи. Может быть, Эмиль и принадлежит теперь Богине, но никому из нас зла он не причинит. Никогда. Ни за что.

— Но я боюсь его, мама, — прошептал Люкка. — Сегодня он едва не убил меня!

— Убил? Не может этого быть! Думаю, ты преувеличиваешь, милый…

— Преувеличиваю? — он резким движением отбросил от себя ее руку, как минутой раньше отбросил гребень, и поднял лицо. Слезы его, оказывается, высохли, и теперь глаза пылали сухим яростным огнем. — Преувеличиваю?! Так ты, значит, на его стороне? Ты как дед! Готова его защищать! Ну а как же я? Обо мне-то ты подумала? Кто меня защитит?

Алмейда попыталась его успокоить, обнять, утихомирить, как разбушевавшегося ребенка, но он ее не слушал. В эту минуту он уже едва ли владел собой. Вырвавшись из ее объятий и опрокинув скамеечку, Люкка вскочил на ноги.

— Что ж! — крикнул он гневно. — Не хотите взглянуть правде в лицо — дело ваше! Закрывайте глаза, надейтесь на лучшее. Но учтите: этого колдуна я рядом с собой не потерплю!

— Люкка! О Люкка! — горестно вскричала Алмейда, протягивая к нему руки, но он резко отвернулся и быстрым шагом вышел из комнаты, отнюдь не деликатно захлопнув за собой дверь. Алмейда обессилено оперлась локтем на туалетный столик, закрыла лицо руками и расплакалась.

Через несколько дней она все же решилась пойти поговорить с отцом. О чем она собиралась его просить, она и сама не знала: то ли том, чтобы он отослал Эмиля подальше от столицы, то ли, наоборот, о том, чтобы он всеми силами воспрепятствовал этому. А может быть, она надеялась, что король пожалеет ее материнское сердце и посоветует ей, как помирить сыновей.

На последнее, впрочем, всерьез рассчитывать не приходилось. Жалости король не знал, к тому же, его, казалось, вовсе не расстраивал раздор между внуками. Наоборот, он вроде бы как радовался их грызне и с любопытством ждал, кто выйдет победителем. Алмейда не могла этого понять, а он не был намерен объясняться.

Что до остального, Исса сразу понял, что дочь пришла к нему не по собственному почину. Высказался он по поводу этого коротко, но совершенно однозначно:

— Люкка получил корону, и теперь, как видно, думает, что может получить все остальное, что только ни захочет. Ну уж нет! Пока я жив, командовать в королевстве он не станет. И, пока я жив, Эмиль никуда не уедет. Так и передай Люкке, когда он снова прибежит к твоей юбке, жаловаться.

И добавил вполголоса, но с большим чувством:

— Боги, видимо, спят там у себя вверху: допустить, чтобы корона досталась такому слюнтяю!.. Или, может быть, кто-то не вовремя толкнул их под руку?.. Тогда должен найтись и тот, кто эту руку направит, куда нужно!

— О чем ты говоришь, отец? — испуганно спросила Алмейда.

Ей вдруг стало очень страшно. Король же посмотрел на нее с холодным равнодушием и сказал:

— Знаю, ты боишься потерять своих сыновей. Но тебе придется смириться: обоих при себе ты не удержишь. И, возможно, ты потеряешь вовсе не того из них, кого больше боишься потерять.

Все это было совершенно непонятно и пугающе. Король знал что-то, что наполняло его подобной уверенностью, и у Алмейды вновь занялось сердце.

— Что тебе известно, отец? Именем Травии заклинаю тебя, скажи мне! — взмолилась она без особой надежды. Мольбами Иссу было не пронять.

— Ничего мне не известно, — отрезал он. — Жди, молись и учись скреплять свое сердце. Больше ничего я тебе не скажу.

— 5-

В день своего восемнадцатилетия Эмиль решил отложить все свои дела и предаться приятному безделью. Не то чтобы он был так занят в другое время, просто захотелось как-то выделить этот день из череды ему подобных, которые давно слились для Эмиля в один длинный нескончаемый день.

Погода стояла чудесная, солнечная и ясная, и он без сожалений покинул сумрачную спальню и лабораторию с вечно занавешенными плотными шторами, и устроился на траве под своим любимым кленом. Лежать на траве было еще довольно прохладно, земля в середине мая не прогрелась как следует, но это были такие мелочи, на которые и внимания-то обращать не следовало. Эмиль лежал, любовался на не до конца развернувшиеся, молодые и клейкие листики клена, и наслаждался спокойствием и одиночеством. Рядом, забытый, покоился в траве потрепанный томик древней поэзии, который Эмиль прихватил с собой на всякий случай, если вдруг наскучит ленивое и бездеятельное созерцание природы.

Наука наслаждения одиночеством далась ему не сразу. Долгое время его изводила тоска, и он постоянно боролся с соблазном уступить-таки уговорам Тармила и перебраться во дворец, но стоило представить мысленно лицо Люкки или Карлоты — и он вмиг исцелялся и от тоски, и от тяги к человеческому общению. Однако, от этого впору было сойти с ума. Были даже дни, когда, подолгу не видя ни единого человеческого лица и не слыша человеческого голоса, Эмиль начинал сомневаться, не остался ли он единственным человеком в мире. Тогда он посылал зов во дворец Тармилу, чтобы убедиться в том, что эти мысли — всего лишь его фантазии. Только со временем, он начал находить удовольствие в том, что он живет совершенно один, полностью предоставлен самому себе и может обманывать себя такой приятной иллюзией личной свободы.

Сегодня, впрочем, вокруг его жилища было на удивление людно, и его уединение было нарушено трижды — случай редкий, почти невозможный!

С утра пораньше к Эмилю заявился слуга, присланный с приказом вручить ему дары, присланные к дню рождения матерью и отцом. Он притащил с собой укрытый цветастым покрывалом объемистый короб, в котором, видимо, и находились дары; сей короб и был с почтительным поклоном поставлен к ногам именинника.