Робин Хобб - Магия отступника

И никакой магии.

Не знаю, как долго я простоял бы там, не начни меня мучить жажда. Я помнил путь к ближайшему ручью и направился к нему, осторожно спускаясь с обрыва, — каждый шаг я делал так, словно был создан из паутины и стекла. Дыхание с хрипом вырывалось из моей груди. Когда я добрался до ручья, мне пришлось опуститься на колени и зачерпывать воду ладонями. Было мокро и зябко — настоящее потрясение для моих почти оголенных нервов. Холод струился внутри меня вниз, до самого живота. Я выпил много воды и сел на берегу. Пока я пил из ладоней, мне пришлось на них смотреть. Вспомнив об этом, я содрогнулся.

К полудню в голове у меня чуть прояснилось, но лишь потому, что я отбрасывал каждый клочок воспоминаний о пережитом, которого не мог объяснить. Я прикинул, где нахожусь и чем располагаю. Положение было отчаянным. Я был наг, голоден и крайне уязвим — мне могло повредить что угодно, от шипов на растениях до укусов насекомых. Я нуждался в помощи. Мне удалось припомнить лишь одно место и одного человека, у которого я могу ее найти. Я встал и зашагал прочь от ручья.

Я неуверенно брел по лесу, двигаясь с преувеличенной осторожностью, чтобы не повредить новую кожу. Все это казалось слишком сложным. Ноги подкашивались, порой я спотыкался. Однажды, когда я едва не упал и был вынужден ухватиться за ствол дерева, я ободрал тонкую кожицу на ладони. От внезапной боли я вскрикнул, и свежая кровь потекла из раны по моему запястью. Вдали, как будто в ответ на мой крик, хрипло раскаркались птицы, словно насмехаясь надо мной. Я так ослаб, меня настолько сбивало с толку все пережитое, что от этого звука на глазах у меня выступили слезы. Вскоре они уже струились по щекам, но я продолжал ковылять через лес. Соленые слезы жгли мою новую тонкую кожу.

По счастливой случайности я вышел именно туда, куда хотел попасть. Уже смеркалось, когда я наконец доковылял до летнего становища, разбитого кланом Оликеи. Я проголодался и, того хуже, замерз. Мое тело осталось без защиты, и даже мягкая весенняя ночь казалась мне чудовищно холодной. Горящие костры и запах готовящейся пищи влекли меня, словно свеча — мотылька. Хромая и плача, я поспешил, как мог, к свету и теплу.

Чудесная суета жизни наполняла долину. Люди готовили пищу, ели, сидели у костров, прислонялись друг к другу, болтая и смеясь. Пока я приближался, одна компания затянула песню, а с другой стороны лагеря им ответила другая — с хохотом и собственной, непристойной версией текста. Музыка и искры от костров вместе взвивались в ночное небо. На краю лощины, повыше прочих, пылал большой костер, и на приподнятом мшистом ложе, сооруженном магией, возлежал Джодоли. Рядом с ним стояла Фирада, предлагая ему зажаренное на вертеле мясо. Я обошел стороной другие костры и направился прямо к ним. Я нуждался в помощи и сомневался, что они меня прогонят. Фирада наверняка знает, где ее сестра, и обязательно кого-нибудь за ней пошлет. Оликея и Ликари придут позаботиться обо мне, и все снова станет хорошо.

Пока я шел по лагерю, со мной никто не заговаривал. Иногда кто-нибудь вдруг бросал на меня взгляд, но тут же отводил его. Они не замечали меня, притворялись, что не видят. Я попытался это осмыслить. Должно быть, они слышали от Оликеи, что я умер, а мой нынешний облик заметно отличался от прежнего, каким они могли меня помнить. И все же казалось странным, что никто не окликнул и не поприветствовал чужака, идущего через становище. Но у меня не осталось сил удивляться, не говоря уже о том, чтобы упрекать кого-то в грубости.

Приблизившись к костру Фирады, я заметил, что там спиной ко мне сидит Оликея. Изрядно изменившаяся. Она утратила часть полноты, которую набрала, будучи моей кормилицей, и ее гордая голова низко склонилась — гостья у сестринского костра, а не хозяйка собственного очага. Ликари устроился неподалеку. Он лежал на боку, подперев голову рукой. Я с радостью отметил, что мальчик успел немного окрепнуть. Пока я смотрел на него, он приподнялся, выбросил в костер кость и улегся обратно.

— Оликея! — позвал я, удивившись слабости собственного голоса.

Я попытался прочистить горло, но не сумел; глотка у меня пересохла, и даже тот пологий склон, по которому я поднялся, заставил меня задыхаться.

— Оликея! — позвал я снова.

Она даже не повернула головы.

— Ликари! — закричал я, надеясь, что его юный слух окажется острее.

Он чуть шевельнулся. Никто во всем лагере даже не взглянул в мою сторону.

— Ликари! — повторил я.

Мальчик медленно сел и огляделся по сторонам. Его взгляд скользнул прямо по мне.

— Ты слышала это? — спросил Ликари у матери.

— Что?

— Кто-то позвал меня по имени.

— Я не слышала ничего, кроме пения. Как они могут веселиться так скоро после его смерти?

— Для них это не скоро, — беззлобно ответила Фирада. — С тех пор как он ходил среди нас, луна успела вырасти и померкнуть. И они не были с ним близки. Он держался отчужденно, даже когда жил среди нас и брал кормильцев из нашего клана. Он внезапно появился и столь же внезапно ушел. Я знаю, ты все еще скорбишь, сестра, но не стоит ожидать, что все разделят твое горе. Он ушел. И если Кинроув прав, он достиг своей цели и магия освободилась. С народом все будет хорошо.

— Они празднуют его победу, а не смерть, — веско добавил Джодоли. — Думаю, этот способ почтить память человека ничуть не хуже, чем оплакивать его.

От его слов у меня потеплело на сердце. Я все ближе подходил к их костру.

— Вот только этот человек не умер, — наконец весело объявил я, остановившись прямо за спиной Оликеи. — Еще нет. Хотя, если я вскоре не поем, то вполне могу!

Оликея не подскочила на месте и не вскрикнула, как я от нее ожидал. Она продолжала хмуро смотреть в огонь. Фирада тоже словно бы ничего не заметила. Джодоли одарил меня коротким неодобрительным взглядом и вновь уставился на пламя. Только Ликари напрягся при звуке моего голоса. Он вновь огляделся.

— Мне кажется, я слышал… — начал было он.

— Тебе послышалось, мальчик, — резко перебил его Джодоли. — Просто огонь потрескивает.

В этот миг ищущий взгляд Ликари встретился с моим. Я ухмыльнулся ему. Он пронзительно взвизгнул от ужаса и вскочил на ноги. Рука Джодоли схватила его за плечо.

— Гляди на меня! — велел малышу великий.

— Но, но…

— Гляди на меня! — повторил он уже строже. — Смотреть на призраков — к несчастью. А еще хуже, для самого призрака, — с ним заговорить. Он просто яркое воспоминание, Ликари. У великих очень крепкая память. Не смотри на него и не пытайся заговорить. Мы должны отпустить его, чтобы он мог стать тем, кем должен.