Ричард Адамс - Шардик

Неожиданно из дома донесся душераздирающий вопль. Потом еще один и еще; проклятья, удары, глухой стук падения чего-то тяжелого, судорожная возня и наконец долгий сдавленный стон. Чья-то рука сорвала плащ в дверном проеме, и в тусклом свете огня Кельдерек на мгновение увидел два красных глаза, горящие во мраке, и черный силуэт громадного медведя — потом зверь повернулся, побрел прочь и в считаные секунды скрылся между полуразрушенными стенами. Снова настала тишина, нарушаемая лишь прерывистыми шаркающими звуками, скоро прекратившимися, и затрудненным дыханием человека, который, покончив со своим делом, повесил плащ на прежнее место. В кромешной тьме Кельдерек, не сознающий ничего, кроме того, что Шардик ушел, а сам он все еще жив, заполз в первую попавшуюся щель и скрючился там на земле, не понимая, спит он или бодрствует.

54. Расколотая скала

Под предрассветным небом тускло блестела серая гладь реки, казавшаяся недвижной с высоты, на которой летят перелетные гуси, направляясь на север. К югу от прохода Линшо простирался безмолвный лес, похожий сверху на гигантскую косматую шкуру на теле земли. Пока еще ничто не нарушало глубокого покоя, там царившего: ни птица не порхнет, ни ветерок не дунет, ни блик не мелькнет в листве. И крылья огромных бабочек были сложены.

Местами лесная шкура свалялась бурыми клочьями старых мертвых лиан, которые, перед тем как погибнуть, медленно проползли, извиваясь и цепляясь из последних сил, даже через самые верхние древесные ярусы; там и сям в шкуре зияли проплешины, являя взору грязную грубую кожу, покрытую рубцами скал, гнойниками болот, чешуйками низкорослого кустарника, которая питала собой — точно облепленная личинками полудохлая обезьяна — уродливую копошащуюся жизнь, обреченную на угасание. В одной из таких проплешин смутно виднелась бугристая короста, наросшая на старую глубокую рану: груды камней, полуразрушенные стены, булыжная насыпь вокруг пруда у подножия голой скалы, торчащей из земли, как кость. На коросте этой сейчас тоже происходило беспорядочное копошение: полуживые грязные существа — человеческие дети — выползали из струпьев, как жуки из источенного дерева, и бесцельно бродили туда-сюда, отвратительные в своей тупой, унылой апатии: всем своим видом они напрашивались на жестокое насилие, будто нарочно созданные жалкими и беспомощными, чтобы их было легче уничтожить. Скоро исполинское существо, на чьем теле они копошились и кормились, почувствует зуд, почешется и раздавит ничтожных букашек, оборвав их бессмысленную жизнь.

Труп Лаллока лежал ничком у дверного проема, откуда толстяк вывалился ночью с ножом Геншеда в спине. Ступни зацепились за порог, и полусогнутые колени вдавились в мягкую почву при падении тучного тела. Одна из вытянутых вперед рук впивалась в землю скрюченными пальцами, другая была чуть отведена в сторону и приподнята, словно для гребка, — так и окоченела. Голова вывернута вбок, рот оскален. Левая щека, отсеченная двумя ударами ножа, кровавым лоскутом висела под челюстью, обнажая стиснутые, раздробленные зубы. Вся одежда настолько пропиталась кровью, старой и новой, что первоначального цвета уже и не разглядеть.

Геншед стоял на коленях у пруда, ополаскивая руки и вычищая ножом грязь из-под ногтей. На земле за ним лежала открытая котомка: две или три кандальные цепи, вынутые из нее, он оставил, но все прочие предметы снаряжения отшвырнул в сторону, явно решив бросить здесь. Закрыв и закинув за плечи облегченный мешок, работорговец надел на лук тетиву, заткнул за пояс с полдюжины стрел, а потом подобрал все еще дымящую курильницу и подложил в нее мха и зеленых веточек.

Двигался он бесшумно и время от времени замирал на месте, беспокойно прислушиваясь в полумраке к звукам пробуждающегося леса. Когда наконец из подлеска за прудом донесся шорох шагов, Геншед проворно отступил в укрытие и стал ждать с луком наготове.

Из-за деревьев появился Горлан. Геншед опустил лук и подошел сзади к мальчику, замершему как вкопанный перед трупом. Горлан повернулся, вздрогнул и попятился, прижав ладонь ко рту.

— Ходил прогуляться ночью, да, Горлан? — почти шепотом спросил Геншед. — Видел солдат, а? Солдат видел, спрашиваю?

Мальчик, отупевший то ли от страха, то ли от голода, то ли от недосыпа — а может, от всего сразу, — попытался ответить, но не сумел произнести ни единого членораздельного слова. Спустя несколько мгновений он все же с усилием овладел собой и выдавил:

— Ну и что? Я же вернулся. Мне жить хочется, ясно?

— Так ты поэтому вернулся? — спросил Геншед, глядя на него со своего рода нерешительным любопытством.

— Еще бы не вернуться! — истерически выкрикнул Горлан. — Там в лесу… — Тяжело задыхаясь, он потыкал пальцем в сторону деревьев и выпалил: — Это не живая тварь! Она за вами пришла… по вашу душу послана… — Мальчик повалился на колени. — Кевенанта не я убил… Вы убили, вы!.. — Он осекся и бросил взгляд через плечо. — Это чудовище… этот зверь… если это зверь, а не сам дьявол… он больше скалы, говорю вам. Чертова земля дрожала под его шагами. Чуть не наткнулся на него в темноте. Улепетывал — только пятки сверкали!

— Так ты поэтому вернулся? — после паузы повторил Геншед.

Горлан кивнул. Затем медленно встал на ноги, оглянулся на труп и безучастно промолвил:

— Значит, вы решили от него избавиться?

— Пользы от Лаллока никакой, верно? — откликнулся Геншед. — А если бы нас поймали с ним, на месте прикончили бы, как пить дать. Но я прибрал к рукам его деньжата. Давай поднимай мальчишек, пора двигаться.

— Вы их с собой потащите? — изумился Горлан. — Бога ради, да не лучше ли плюнуть на все и бежать куда глаза глядят?

— Поднимай мальчишек, — повторил Геншед. — Скуй всех цепью, запястье к запястью, и смотри, чтоб никто пикнуть не смел.

Властная сила работорговца разливалась вокруг, словно паводковая вода, мощным своим напором сокрушая и ломая волю всех остальных. Изнуренные голодом и лишениями дети, проведшие ночь в руинах и даже не помышляющие о побеге, с обычной покорностью подчинились Горлану. Выбираясь из развалин и шатко ковыляя к Геншеду, они явственно ощущали, что исходящие от него волны зла сегодня еще темнее и яростнее, чем когда-либо прежде. Теперь, когда планы обогащения рушились, он дал полную волю своей лютой жестокости, которую прежде отчасти сдерживала надежда на прибыль, и расхаживал среди мальчиков, наводя смертный ужас своим горящим безумным взглядом. Кельдерек выполз на карачках из укрытия, где провел ночь, и почувствовал, как эта самая сила поднимает его на ноги и влечет к работорговцу, ждущему у пруда. Зная волю Геншеда, он стоял смирно, пока Горлан приковывал цепью его запястье к запястью патлатого паренька с затравленно бегающими глазами. Потом этого мальчика приковали к следующему, а того — к следующему за ним, и в скором времени все были скованы одной цепью. Кельдерек не задавался вопросом, почему Горлан вернулся или по какой причине погиб Лаллок. Подобные вещи, теперь понимал он, не нуждаются в объяснениях. Они и все остальные явления в мире — голод, болезнь, страдание, боль — происходят по воле Геншеда.