Феликс Эльдемуров - Птичка на тонкой ветке

"Вообще-то, у многих сложилась, и не так уж плохо..." - хотел возразить я, но он сухими, пахнущими зеленью пальцами коснулся моих губ.

- Иные умерли, - продолжал он задумчиво. - Ты молил Бога, чтобы этого не произошло, но Бог почему-то перестал внимать твоим молитвам... А жена твоя? Как ты думаешь, её болезнь... и то, что у вас до сих пор нет ребёнка... это ли не следствие твоих занятий?

Здесь он был прав, но что-то в его наставительно-мягком, убеждающем тоне показалось мне странным.

...Знаете, я до сих пор жалею, что не мотнул головой тогда. Охранник бессознательно нажал бы на спусковой крючок и всадил бы очередь в брюхо негодяя, по чьему приказу была дотла сожжена и вырезана казачья станица... Правда, потом со мною было бы такое, что не хочется воображать... Потом этого Шер-Али всё равно убрали ребята из спецназа... Но меня до сих пор гложет совесть: испугался, испугался, испугался...

- Отступись от этого, - мягко выговаривал отец Аникий. - Оставь всё это, отбрось! Ты грязнишь душу свою, и те, кто идёт с тобой и за тобой терпят и болезни, и несчастия... Неужели тебе не жаль хотя бы их?

Ах, как мне захотелось раскаяться и бухнуться на колени! Но что-то изнутри удержало меня. Я вспомнил их всех, кого потерял за эти годы. Боль... Мои родные, товарищи, друзья... Сплошная боль пронзала меня изнутри.

- Теперь ты сам понимаешь... - внимательно глядя в глаза, продолжал вещать отец Аникий.

- Постойте-ка.

Это слово нежданно-негаданно вырвалось из меня. Так вырывается из ладоней птица.

- Говорите: беды и несчастия?

Казалось, он не удивился такому всплеску эмоций. Добрые и понимающие карие глаза смотрели на дно души моей.

- Отринь гордыньку-то! - ласковым отеческим жестом, мягко толкнул он меня в лоб холодными перстами.

- Разве Бог не милостив? - продолжил я. - И разве его единственная цель - наказывать? Награждать неизлечимыми болезнями? Сеять сомнения в правоте своей мечты?

- Благость господня... - стал было вновь увещевать меня он, но я не поддался. Я почувствовал характерную боль в затылке и в спине, посреди лопаток, и представил себе образ Казанской Божьей Матери, и она укрыла меня Своим покровом как щитом, и боль прошла как не было...

Он отшатнулся.

- Скажи-ка мне, - начал я. - Кому бывает приятно, когда человек мучается? Кому бывает сладко оттого, что он мечется, не находя выхода, и когда он пишет в дневнике: "Бог, Ты что, совсем рехнулся?", а потом летит вниз головой с шестого этажа? Кому это выгодно, чтобы человек стал бы сомневаться в самом существовании Бога?

- Сие испытание есть для человеков... И не я сотворил этот мир...

- И "не ты в ответе"? Ложь сие есть для человеков! - почти по Достоевскому, в тон ему продолжил я. - И искушение это есть, и возможность глумиться над Его страданиями. Истинный Бог пишет книгу каждого из нас, и Ему не может хотеться, чтобы книги Его прерывались на половине. Ибо Любовь есть главное свойство Бога!

- Недостойные речи ты говоришь, сын мой...

- Я тебе не сын! И не может быть детей у того, что даже не ноль, ибо от нуля идут все точки отсчёта!

- Уймись, уйми гордыню свою! - говорил он мне, чуть не плача. - Бесы смущают тебя, и говоришь ты с ними, и внушают они тебе мысли злокозненные...

И именно здесь он проговорился, и мне это стало понятно. Образ Матери согревал мою спину, защищая и лаская меня Словом и Волей Господней.

- Я говорю с одним из них, - произнёс я чётко и ясно, глядя в отечески благожелательные, теперь почему-то серые с зелёным глаза. И тут он окончательно попался на удочку:

- Вот видишь, и с бесом ты говоришь... Бога всё ищешь? А придёшь к Сатане?

- Тому незачем идти к сатане, - сказал я, перефразировав слова персонажа своей любимой сказки, - перед кем стоит сам этот сатана.

И в этот момент я услышал тихий ласковый смешок. Так смеются иные женщины, болтая по мобильнику с очередным бойфрендом.

Он отвернулся и опять принялся подстригать кустарник. Ножницы клацали: клац-клац...

"Догадался! Всегда был смышлён!" - казалось, он сейчас произнесёт именно это или что-то вроде этого.

- Я срезаю лишнее, - прошептал он, почти плача. - Так какой смертью вы желали бы умереть, Леонтий Палыч?

С этими словами он обернулся, и один его глаз был мертвенно-серым, а другой грязно-зелёным. И ухмылка исказила прежнее благообразное лицо, в котором не было никакого остатка прежних доброты и сочувствия.

- Выбирайте. Банда хулиганов у выхода из метро? Палёный коньяк? Дурдом? Машина, номер которой никто не успеет запомнить? Или... мне просто предать вас анафеме?

- Всё в руках Господних, а не твоих. Ты же сам ничего не можешь. Можешь лишь подталкивать других. Анафема? Пусть. Я окажусь в неплохой компании: Лев Толстой, супруги Рерих, Галилей... многие другие.

- Ты... - отшвырнув ножницы, он протянул ко мне скрюченные серые пальцы с когтями, перепачканными жёлтым соком ягод. - Ты... я ведь просто срежу тебя, как я срезаю эти ветви. Ах, как же вы не нужны мне, ищущие и просветлённые! И я буду издеваться нам вами, буду сводить вас с ума, сделаю так, что вы станете ненавистны для всех, кто вас окружает!

- И они будут кричать: распни его? Так? Как кричали одурманенные тобою люди на Того, Кто имел смелость осознать в себе Отца Своего?

Он играл со мной. Он весь содрогался от неровного припадочного смеха.

- Хе-хе-хе-хе-е-е... Да! Люди... вы так ведь удобны, вы же тянетесь к крови, в вас ничто не говорит так сильно, как жажда страданий и ужаса, и мазохистского стремления к боли. Х-х-х! Вы же просто тащитесь от того, что не видите смысла в жизни, и не знаете, что будет после смерти, но и туда вы перетащили свою тягу к страданиям. Вам хочется, чтобы страдали ваши родные и близкие! А я привык резать по живому, и специально создаю ситуации, где бы вы страдали и постоянно чувствовали свою вину перед ними. Это я расставил кликуш в подземных переходах и мнимых священников, якобы собирающих ваши денежки на нужды церкви. Это по моей подсказке по вашей линии метро третий год ездит одна постоянно беременная, и никому в голову не придёт поинтересоваться, что же это за особый клинический случай. Я создаю в вас постоянный комплекс вины! Вы сами создали меня, и я как паразит, как волдырь, как раковая опухоль внедрился в ваши чувства. Хе-хе. Я! Я, как солитёр, пронизал ужасом и страданиями все ваши кишки и внутренности, это я изобрёл и внушил вам идеи инквизиции, продажи индульгенций, крестовых походов, и это я заставил вас забыть о том, что человек в первую очередь должен вкушать радости, а не печали. Бог! Ах, как он желает, чтобы вы радовались радуге в небесах, и весеннему солнышку, и улыбке ребёнка, и всячески вкушали дары Его! Но ведь ничего не получается, и почему же? Гы! Потому что это я охраняю вас, и это я придумал назвать радости искушениями, и заставил вас страшиться их хуже боли и смерти! И это я дарю вам эту жизнь, потому что истинному паразиту незачем убивать своего хозяина, посему я до сих пор не истребил вас, потому что живу вашей ложью, и вашим страхом, и мерзостями, что вы творите, пытаясь войти в те двери, что сами для себя закрыли. Именно я изобрёл СПИД, а затем развернул производство презервативов - чтобы вы испытывали меньше удовольствия от самого естественного из природных актов. Именно я изобрёл демократию, чтобы смешать людские сословия в одно бесформенное нечто, которым так легко управлять. Это я создал в вашем воображении рай и ад! Это я показал вам, как творить беззакония, прикрываясь именем закона... Тверди, тверди, хоть до посинения: Бог, Бог, всё от Бога! А коли так, то, стало быть, я тоже от Бога, и Он не в силах совладать с таким творением, как я!