Джек Финней - Волшебник из Манчжурии

Клешня сумел ослабить свой кляп и простонал:

– Печальная ситуация, учитель. Очень печальная ситуация.

– Меня сковывают не эти путы, – ответил Волшебник, в свою очередь ослабив свой кляп. – Меня сковывает застой в голове. Я совершенно не могу придумать, что нам предпринять. И, тем не менее, лежи спокойно, Клешня, и постарайся сохранять спокойствие. Дай мне собраться с мыслями.

– Но королева! – воскликнул Клешня, – Только подумай о той ужасной участи, которая ей уготована!

– Фью! – сказал Волшебник. – Она получила свое имя вовсе не за игру в маджонг.

Клешня мысленно со всех сторон обмусолил последнюю фразу у себя в мозгу, после чего спросил:

– А каково это – быть наложницей?

– Это будет легче тебе объяснить, когда ты станешь старше, – заметил Волшебник. – А в данном случае, будь я на месте капитана Бао Бу-Бо, я бы был предельно осторожным. Наша королева, когда идет в бой, не одевает на свое лицо боевой маски, но оружие, которым она владеет, не менее опасно.

Какое-то время Клешня и Волшебник лежали спокойно, надежно связанные в тихом прохладном уюте арестантской юрты, один проверял на прочность свои путы, а другой – сортировал свои мысли. А снаружи бойцы «Отряда сострадания» готовились к вечернему празднику, потому что солнце уже начало в классическом стиле склоняться к западу.

Они поджаривали ляжку сайгака, этой проворной горной антилопы, которая может свистеть при помощи своих рогов. Рога у нее с возрастом становятся полыми и специальным каналом соединяются с легкими. Молодые члены отряда были счастливы, как школьники на загородном пикнике или во время какого-нибудь подобного невинного развлечения. У офицера, который наблюдал за поджариванием дичи, был длинный шампур. В то время пока внимание его подчиненных было отвлечено чем-то другим, он запихал шампур в горячие угли. Затем, пока никто из подчиненных не обратил на него внимания, он коснулся раскаленным кончиком шампура нижней части спины одного из новобранцев, который был постоянным объектом для шуток и проделок своих товарищей. Молодой рекрут взвыл от боли и ярости и ударил офицера. На это остальные члены «Отряда сострадания» набросились на молодого рекрута и принялись мять и тузить его, так как в их отряде ударить офицера было чем-то противозаконным. А после этого, все, кроме помятого новобранца с обожженной спиной, разразились веселым смехом; этот маленький инцидент вполне подходил под их понятие чувства юмора.

А внутри арестантской юрты Волшебник и Клешня прислушивались к этим звукам веселья со смешанным чувством. Клешня еще сильнее натянул связывающие его путы, а Волшебник лежал совершенно спокойно; он почувствовал ползущий холодок у себя в спине, а ногти у него начали побаливать. В конце концов, кожа вокруг его коленок натянулась как барабан, и Волшебник почувствовал там биение крови.

– Десять тысяч проклятий! – выругался Волшебник.

– Что случилось, учитель? – взволнованно поинтересовался Клешня.

– Ты помнишь, что случилось почти ровно год назад на дороге между Мугденом и Харбином?

– Только не это! Ради всего святого только не это!

– Увы.

– Какое несчастливое время, учитель! Больно?

– Не больно, Клешня. Ничего, кроме голого гнева.

Сразу же после этого Волшебник принялся стонать на разные голоса, то громче, то тише, стонать не от боли, а от гнева и досады. Из сочувствия к своему учителю Клешня тоже начал стонать вместе с ним.

– Учитель, никогда еще наша удача не уходила от нас так далеко, – заметил Клешня, когда ему наконец-то надоело стонать.

Но к этому времени Волшебник сумел только что-то невнятно проворчать.

Глава 7

Окруженный той роскошью, без которой, по его мнению, жизнь была бесцветной и бессмысленной, капитан «Отряда сострадания» возлежал в своем шатре из белого войлока на низенькой лежанке среди великолепных покрывал. На окнах шатра были установлены маленькие замысловатые решеточки, а пол устилал большой толстый ковер из Курдистана. Но в эту почти женскую атмосферу вплетался явный лейтмотив жестокости и грубости, выраженный в массивных шлемах, разнообразном оружии, инструментах пыток и прочих предметах древнего искусства.

– У меня очень любопытная история, – рассказывал капитан королеве, которая сидела по-турецки на оттоманке, мысленно готовясь к роли коллективной наложницы. – Когда я тебе ее расскажу, ты поймешь, что я человек, подверженный странным внезапным импульсам и мешанине противоречивых желаний. Угрызения совести преследуют меня с самого детства, с того самого момента, как я однажды в момент детского гнева швырнул камень в мою тетушку, которая пыталась отрубить голову крокодилу. В самом деле, только какой-то невероятный поворот судьбы уберег меня от того, чтобы стать торговцем овощами на базаре или затворником в буддистском храме, который бы переписывал ученые заметки о горящей сере.

Королева послюнила палец и провела им по своему предплечью.

– Твоя история очень длинная? – поинтересовалась она.

– Без сокращений она займет три главы вот такой книги, – похвастался капитан.

Королева вздохнула и поменяла положение ног.

– А какое у тебя самое раннее воспоминание детства? – спросила она.

– Замечание повивальной бабки в тот момент, когда она извлекла меня из утробы и шлепнула: «Ничего хорошего из этого парня никогда не получится». Надо же! Какими пророческими оказались ее слова.

И партизан из чаши, которая стояла рядом с ним на небольшом возвышении, зачерпнул горсть медовых орехов и миндаля в пастиле.

– У единственного ребенка жизнь порой бывает очень тяжелой, – заметила королева, заплетая свои волосы в одну толстую косу.

– Единственного ребенка? – воскликнул хозяин. – Да у меня было где-то восемь или девять сестер. Ни одна из них, конечно, не выжила.

Королева улыбнулась и частично приспустила с плеч блузку.

– Жизнь девочек никогда особенно не ценилась в этой стране, – согласилась она.

– Меня определили в подмастерья к сапожнику, – вспоминал вожак партизан, – Он меня тиранил, а я его просто ненавидел. Каждую субботу, как только закрывалась мастерская, он меня порол. Но я очень быстро рос, и в один прекрасный день до меня дошло, что я настолько большой, что могу не дать себя в обиду, и, более того, достаточно сильный, чтобы вместо этого самому задать ему жару. Я проделал это так старательно, что мне пришлось навсегда порвать с сапожным ремеслом. Но к тому времени я уже освоил это ремесло, и освоил его неплохо; и если бы случилось худшее из худшего, то я всегда бы смог к нему вернуться. Я на всю жизнь уяснил, что молодому человеку, независимо от того положения, которое он занимает в жизни, обязательно нужно овладеть каким-нибудь ремеслом. Как говорил мой учитель-сапожник: «Никогда не знаешь, что тебе больше всего потребуется в жизни».