Елена Грушковская - Перенос

Нет, по-моему, она ушла куда-то не в ту степь с этой затеей. Машка не должна думать, что я принцесса, она должна знать, что я её мама. Наряжена я красиво, но примет ли меня Маша в таком ещё более незнакомом, нереальном виде?

Дверь открывается, мой выход. Маша в комнате одна, Эдика с Ваней нет. Она сидит на кушетке и смотрит во все глаза на меня, у неё даже приоткрывается рот — ребёнок, увидевший чудо. Я стою перед ней в своём сказочном наряде, а Арабелла Викторовна говорит:

— Принцесса пришла к тебе прямо из сказки, Маша.

Ну уж нет, это совсем никуда не годится! Уж я-то знаю свою дочь, она в такую чушь не поверит.

— Ты правда принцесса? — спрашивает Маша еле слышно.

Я опускаюсь на колени.

— Нет, доченька. Я твоя мама.

У Маши дрожат губы.

— Мама умерла…

Эти слова резанули мне сердце, как бритва.

— Маша, — говорю я. — Я не умерла. Я жива. Я перед тобой.

Тут подходит сказочница Арабелла Викторовна.

— Машенька, твоя мама не умерла. Она попала в сказку и превратилась в принцессу.

Моё терпение лопнуло.

— Арабелла Викторовна, я ценю ваши усилия… И полёт вашей фантазии. Но Маша уже слишком большая девочка, чтобы путать сказку с жизнью. Вы зря это придумали.

Маша, закрыв лицо руками, соскакивает с кушетки и бросается бежать, но я раскрываю объятия и ловлю её. Она трепыхается, но я крепко прижимаю её к себе, глажу её волосы. Арабелла Викторовна стоит, покусывая губу.

— Извините, Арабелла Викторовна, — говорю я. — Кажется, я свела на нет всю вашу работу. Теперь она вам не больше не поверит.

Я встаю с Машей на руках, ношу её по комнате. Потом сажусь с ней на кушетку, снимаю диадему и колье. Она сидит, опустив голову. Я глажу и перебираю её волосы, а она молчит и не смотрит на меня. Арабелла Викторовна выходит.

— Маша, я понимаю, тебе непривычно видеть меня такой… Я и сама ещё не привыкла. Но поверь мне, это я.

Дверь открывается, кто-то входит. Это Эдик с Ваней, и они замирают, увидев меня в образе принцессы.

— Вот это да, — говорит Эдик. — А я тебе спортивный костюм купил!..

И он показывает пакет. Я протягиваю руку.

— Давай сюда.

Он улыбается.

— Что ты! Разве принцессы носят спортивные костюмы?

Я встаю.

— Что вы все заладили — «принцесса», «принцесса»! Никакая я вам не принцесса!

Я отбираю у Эдика пакет и иду к себе в палату. Там я сбрасываю платье принцессы и достаю из пакета розовый спортивный костюм, белую майку и кроссовки. Костюм приходится мне в самый раз. Кроссовки Эдик догадался купить большего размера: теперь у меня не тридцать седьмой, а тридцать девятый размер обуви, а кроссовки — сорокового.

— Натэлла, можно к вам?

Это доктор Жданова. Я сажусь на кровать.

— Да, доктор… Что, опять меня на какие-нибудь обследования?

— Нет, — отвечает она. — Думаю, завтра вы можете вернуться домой.

Я говорю:

— Доктор, то, что вы сделали — невероятно. Я чувствую себя великолепно — физически. Но мне кажется, у нас будут проблемы.

Доктор Жданова присаживается на стул.

— Да, Арабелла Викторовна мне сообщила. Что я могу вам сказать? Вам и вашей семье нужно время, чтобы привыкнуть к вашему новому облику. Не день и не два, а, может быть, месяцы. Делайте всё, как обычно, живите, как жили раньше, и постепенно всё вернётся в прежнюю колею. Всё, что вам понадобится, — это терпение. В любом случае, вы ещё год будете являться нашими клиентами. Если вам потребуется психологическая помощь, вы можете обратиться к нам.

— Спасибо, ваш психолог нам уже помогла, — усмехаюсь я. — Выдумала какую-то сказку про принцессу. В жизни не видела большей ерунды.

— Она просто хотела в игровой форме облегчить вашей дочери адаптацию к вашему образу, — говорит доктор Жданова. — А вы вмешались в процесс на самой начальной стадии и прервали его.

— Уж извините, — отвечаю я. — При всём моём уважении к методам Арабеллы Викторовны, я всё-таки считаю, что нельзя обманывать ребёнка, выдумывать всякие небылицы, которые могут ввести его в ещё большее заблуждение.

— Думаю, дальнейшая работа Арабеллы Викторовны с вами действительно может быть затруднительной, — говорит доктор Жданова. — Теперь ей придётся менять тактику, вновь налаживать контакт с вашей дочерью. Видимо, придётся начинать всё с начала, так как результат был потерян.

— Да, я здорово испортила ей всё дело, — усмехаюсь я. — Но я не хочу, чтобы моей дочери пудрили мозги, причём так явно и непрофессионально.

— Если вы сомневаетесь в компетентности и профессиональной пригодности Арабеллы Викторовны, вы можете отказаться от её услуг, — сухо говорит доктор Жданова. — Она не единственный психолог в нашей корпорации. У нас есть ещё один психолог, но он не специализируется на работе с детьми. Если вас это устроит, мы можем перепоручить вас ему. Роберт Даниилович — специалист с большим опытом работы. В «Фениксе» он с самого первого дня его основания.

— Ладно, попробуем вашего Роберта Данииловича, — соглашаюсь я. — Но если и он нас не устроит, мы вообще откажемся от услуг вашей психологической службы.

Эдик сидит за столом и смотрит, как я крошу овощи для салата. Подперев голову рукой, он не сводит с меня взгляда.

— Тебе так идёт фартук, Натэллочка. Ты в нём приобретаешь особую сексуальность. — И, помолчав, он прибавляет игриво, понизив голос: — Я постоянно тебя хочу.

Раньше он не говорил мне, что в фартуке я выгляжу сексуально.

— Когда ты готовишь на кухне, у меня возбуждается не только аппетит.

Он поигрывает бровями и значительно улыбается. Я режу кольцами сладкий перец. Эдик вдруг говорит:

— Натка, насколько мне известно, ты у нас правша. А сейчас ты так орудуешь ножом левой рукой, что кажется, будто ты родилась левшой.

В самом деле: я держу нож в левой руке. Странно, а я и не заметила, как перешла на левую. Я перекладываю нож в правую и продолжаю резать перец, и у меня это получается так же ловко, как левой рукой.

— Ты и записки пишешь каким-то другим почерком, — добавляет Эдик.

— Наверно, потому что я писала их левой рукой, — говорю я. — Я как-то не заметила, что умею писать и работать левой.

— Раньше такого я за тобой не замечал.

Я понимаю, что он имеет в виду: раньше — это до переноса. Я спрашиваю:

— Это плохо?

Он пожимает плечами.

— Да нет… Просто как-то странно.

— Ну, раз не плохо, то не обращай внимания, — говорю я.

Утром тридцатого июня я надеваю брюки и сапоги. Ваня спрашивает:

— Сегодня опять на лошади катаешься?

— Да, — отвечаю я и целую его.