Джеймс Клеменс - И пала тьма

— Рыцари теней всегда верно служили богам и их царствам. — У Тилара зародилась надежда, что судьи еще могут прислушаться к просьбе Перрила. — Я беспрекословно приму их решение.

— Как ты уже однажды и сделал, — подал голос судья, что привел их сюда. — И они сохранили тебе жизнь, хотя то гнусное убийство следовало покарать смертью. Если бы они не проявили жалость к члену своего ордена, Мирин не лежала бы бездыханной.

Тилар с трудом сдержал стон. Так судьи полагают, что Ташижан был к нему чересчур снисходителен. Хотя если уж на то пошло, то скорее наоборот, только никто здесь не поверит его словам.

Он решил испробовать другой подход.

— Суд подобной важности следует вести в присутствии членов ордена.

И это была правда, на рыцарях теней лежало обязательство принимать участие в разбирательствах по делам об убийствах и серьезных проступках.

— В таком случае тебе повезло, ибо я как раз сегодня вернулся с внешних островов, — раздался новый голос. Тени у дальней стены расступились, и из темноты возник закутанный в плащ рыцарь, чье лицо скрывал масклин. — Мое имя Даржон сир Хайтаур, и я последний рыцарь из тех, что присягали Мирин. И прежде чем я вернусь к исполнению своих обязательств перед островами, я отомщу за ее смерть. Так что все правила будут соблюдены: представитель ордена присутствует здесь.

Сердце Тилара упало. Неудивительно, что приказ Перрила помедлить с судом проигнорировали. У них имеется собственный рыцарь.

— Пусть проведут испытание истиной, — подала голос женщина со скамьи. — Мы узнаем правду.

Тилара заставили откинуться на спинку, сняли с него оковы и накрепко привязали веревками к стулу.

Одетый в красную мантию мастер, с лицом, закрытым капюшоном, как полагалось по правилам его ремесла, встал перед помостом со скрещенными на груди руками и низко поклонился. Выпрямившись, он достал из одного рукава небольшую серебряную чашу, а из другого стеклянную репистолу. В ней сияла смесь крови и прочих гуморов — алхимический состав, известный только мастерам истины.

Мастер встал на колени, поставил на пол серебряную чашу и с благодарственной молитвой капнул в нее несколько капель из репистолы. Он бережно закупорил стеклянную пробирку, и та снова исчезла в просторном рукаве. Мастер опустил обе руки в чашу и смочил кончик каждого пальца в светящейся красной жидкости.

После подготовки он поднялся, шелестя мантией, и встал за спиной Тилара.

— Готовы ли вы испытать его? — спросил он судей.

— Готовы, — хором ответили они.

Тилар внутренне сжался: он ненавидел испытание. Оно казалось ему не сравнимым ни с чем нарушением человеческих прав.

Влажные пальцы коснулись его виска, лба и челюсти. Их прикосновение отозвалось огнем, сжигая все на пути и проникая в мозг. Тилар задохнулся от боли. Гильдия мастеров истины поклонялась тем богам, что несли в себе элемент огня, и необходимая им смесь гуморов требовала крови именно такого бога.

Когда наполненное Милостью пламя прожгло его волю и добралось до самых глубин естества, мастер заговорил:

— Испытай его. Да будет ведома нам истина.

Боль ослепляла Тилара, и он едва расслышал первый вопрос:

— Ты убил Мирин?

— Нет! — выдохнул он.

Судьи выжидательно посмотрели на мастера истины. Тилар не чувствовал к нему ни малейшего доверия. Его уже однажды подвергали испытанию, когда обвиняли в убийстве семьи сапожника. И тогда он отрицал вину, но мастер заявил, что подсудимый лжет. Тилар не мог понять, почему так получилось: он знал мастера истины как доброго и честного человека. Тот служил при суде Ташижана несколько десятилетий, как же он мог допустить ошибку?

Только много позже он сообразил, что произошло. В глубине души он действительно винил себя в смерти сапожника и его семьи. Их убили серые торговцы, чтобы лишить его доверия ордена, так что в каком-то смысле вина за их гибель лежала на нем. Должно быть, мастер истины в Ташижане почувствовал ее и ответил суду честно.

И все же в итоге произошла ошибка. Правда нередко оказывается гораздо сложнее, чем то, что можно прочесть в сердце человека, и вершить правосудие не так уж легко.

— Что ты скажешь? — спросила женщина-судья.

Мастер ответил не сразу, а когда ответил, еле выдавил из себя слова:

— Я… мне трудно прочесть, что написано в его сердце. Оно погружено в колодец тьмы гораздо глубже, чем мне до сих пор приходилось видеть, и мне не добраться до правды. Испорченность этого человека не знает границ. Его скорее можно назвать чудовищем.

Тилар начал извиваться под жгучим прикосновением мастера.

— Он лжет! Я не хуже и не лучше любого другого человека!

Пальцы убрались от его головы.

— Я не могу прочитать, что в его душе. Мне противно прикасаться к нему. Я боюсь, что он осквернит чистоту моих Милостей. — И мастер отшатнулся на подкашивающихся от страха ногах.

Заявление мастера бесповоротно обрекло его на обвинительный приговор. Только окончательно испорченная душа могла убить бога. В глазах судей ясно читалось вынесенное решение.

— Мы должны узнать, как ему удалось убить Мирин, — произнес рыцарь теней.

— Как? — спросила женщина. — Как мы можем это сделать без помощи мастера истины?

— Есть другие способы развязать упрямый язык. — Даржон сир Хайтаур придвинулся ближе, и его плащ раздулся. — Более древние, более грубые способы. Он убил нашу Мирин, отбросил наше царство на уровень безбожных окраинных земель. Так пусть же познает на себе, как определяют правду в варварских странах.

— Что ты предлагаешь?

— Позвольте мне пытать его, вырвать у него правду криком.

Тилар прикрыл глаза. Так недолго ему удалось пожить в новом, исцеленном теле, а вот его уже снова собирались отобрать и сломать.

— Да будет так, — согласилась женщина со скамьи.

Глава 4

Кровавая луна

На последнем, седьмом этаже башни Конклава Дарт сидела на стуле с прилежно сложенными на коленях руками и старалась не смотреть на девочек, что восседали рядком на расставленных вдоль стены стульях. И особенно она старалась ежеминутно не пересчитывать, сколько одноклассниц осталось между нею и закрытыми дверьми в конце коридора. На наддверной притолоке был вырезан знак врачевателей — дубовая ветвь.

Девочек проверяли перед вечерней церемонией — лекари должны решить, достаточно ли они чисты, чтобы преклонить колени перед оракулами богов. Дарт и так наперед знала, что ее ждет.

На глаза то и дело набегали горькие слезы.

Двери в очередной раз отворились, пропустив еще одну девочку с четвертого этажа; она пролетела мимо подружек, как вспугнутый воробей. Но, судя по улыбке, ее нес на своих крыльях отнюдь не страх. На лбу девочки виднелся смазанный синий крест, выведенный масляной мазью, — знак лекаря Палтри, который объявил ее чистой. Девочке дозволялось присутствовать на вечерней церемонии, что открывала ей путь к возможному избранию в доверенные слуги богов.