Тамара Воронина - Приносящая надежду

Ночевать на природе пришлось только один раз, и Лена страшно замерзла, только и делала, что стучала зубами и тряслась, хотя ее укутали чем могли, уложили на гору лапника, согревали со всех сторон, да и пара костров горела всю ночь. Как они могут крепко спать на снегу? Утром ее поили горячим чаем и горячим вином, суетились вокруг с искренней тревогой, но ведь она не заболела. Может, и правда ее сила убивает любую заразу и даже любую простуду? Это хорошо. Ну подумаешь, промучилась ночку, зато без последствий.

Еще почти месяц они прожили в Сайбии на радость аж трем Родагам: королю, наследному принцу и его сыну. Лене снова стало страшно, потому что самый маленький Родаг был старше своего отца, когда Лена увидела его впервые. Глядя на себя в зеркало в спальне, Лена видела, что не изменилась с тех пор. Разве что похорошела — и объяснение мы уже проходили: свежий воздух, движение, здоровая пища и мужские гормоны. И удовлетворенность. То, чего не было никогда. Был сплошной комплекс неполноценности, ненужности и никчемности. И, оставаясь прежней, Лена была уже другой. Как мало надо — только чтобы любили. Только чтобы любил.

Шут вышел из ванной, как обычно, без ничего — мужских халатов тут почему-то не изобрели, а одеваться ради того, чтоб через минуту снова раздеться, ему не хотелось. Лена наблюдала за ним в зеркале. Ах вон что — полотенца не нашел, потому что она использовала оба, одним себя вытирала, другое на голове накрутила. Шут отыскал в шкафу еще одно, встряхнулся, как собака, быстро обтерся и обернул полотенце вокруг бедер. Поймав в зеркале ее взгляд, он улыбнулся, подошел, положил руки на плечи.

— Я думаю, ты перестанешь останавливаться здесь, когда… когда сменится король. Сайба связана для тебя с Родагом.

— Это неправильно?

— Неправильно. Малыш… принц не поймет. Он считает тебя талисманом Сайбии, как мне кажется. И если вдруг ты не придешь, он решит, что талисман перестал действовать. Ты же сама говорила: главное — верить.

— Я боюсь думать, что однажды приду — а Родага нет.

— Однажды придешь — а Родага нет, — кивнул шут. — Мне тоже не по себе. Я был его старше на четыре года. Несущественно, конечно, но вот он почему-то всегда это помнил. Понимал, что у меня опыта на четыре года больше, причем такого, какого у него никогда не будет. А сейчас мне сколько? Тридцать три или шестьдесят? Я не понимаю. И это меня пугает. Мне тридцать три… а Родагу — шестьдесят. Он проживет еще долго, Лена, Гарвин уверен, что ты подарила ему долгую жизнь… для человека.

— Кто мы, Рош? Ты, я, Маркус, эльфы?

— Я не знаю.

Странники.

Мур.

Ишь, замурлыкала. Здорово, красавица. Ушастый, и тебе привет.

уж. с крыльями.

Ну вот почему опять уж-то? У меня ноги есть. Они же при нужде руки.

ящерица. обезьяноящерица.

То-то.

Странники? Ты это опять из моей памяти вытащил?

Ага. Тем более что похоже. Там ведь тоже никто не знал, что такое эти Странники. И тут… только тут вы не знаете, а остальные очень даже знают и ничуть не задумываются, почему они старятся и умирают, а вы нет. Потому что так должно быть. Чем не научно обоснованное объяснение, а? Остроухий, что это ты там делаешь? Совести совсем нет.

Шут засмеялся. Его руки где-то под халатом продолжали ласкать Лену, и Мур, поворчал для порядка, исчез из их сознания. И правильно сделал, потому что к осмысленному диалогу Лена была совершенно не готова.

В Путь они тронулись по традиции — когда чуть подсохла земля. Зима прошла хорошо, они курсировали между Таулармом и Сайбой, когда все вместе, когда втроем, если Гару не считать, потому что Маркус категорически отказывался расставаться с ними дольше, чем на день… или на ночь, и они тоже не понимали, как можно обходиться без Маркуса в пределах десяти шагов. Вот без эльфов получалось и десять дней провести, а потом уже становилось не по себе, и они спешили обратно. Совершенно счастлив был Карис — Верховный маг Карис. Он по-прежнему отказывался возглавить Гильдию, оставаясь придворным магом Родага, и шута по этому поводу грызла совесть: Карис остался верен, а он — нет. Причем придворный маг мог покинуть свою должность, а шут — нет. Но вот покинул…

Началось все с какое-то неясного томления. Лене чего-то не хватало, и если в той, иной жизни, нечто подобное было ей весьма знакомо, то здесь уже успела поотвыкнуть. Прошло несколько дней, и она поняла: зов дороги. Последние недели зимы они уже с трудом сидели на месте. Путь тянул их к себе. В движении — жизнь. Вот так банальные лозунги оказываются правдой, хотя и не в том смысле, что был вложен в них изначально. По сто раз тщательно проверяли вещи, прикидывали, что стоит тащить, что нет, хотя не считали лишний килограмм грузом, но особенно старательно проверяли багаж Лены, и если находили что-то, по их мнению, тяжелое, тут же перекладывали в другой рюкзак. Свои заплечные мешки они тоже сменили на легкие рюкзаки — признали, что удобнее. И по-прежнему личные вещи были только у Лены и шута, он так и таскал с собой раковину и книгу стихов. Лена решила взять с собой маленькую жаровню, сильно похожую на вафельницу — в ней удобно было печь пряники и печенье, но Маркус решил, что Лена и это не понесет (жаровня весила не больше килограмма — уж из какого сплава она была сделана, Лена даже и не интересовалась), и Милит как самый здоровый приспособил эту жаровню как спинку своего рюкзака.

Последние дни Лена провела практически только с Лиассом, отчего-то как прорвало, не могла наговориться, да и он, в общем, тоже не казался недовольным. Лена беспрерывно задавала вопросы, Лиасс терпеливо слушал, а потом сказал ей замечательные в своей простоте слова: «Я могу ответить на многие твои вопросы, или на них может ответить ар-дракон, или, почти однозначно, Кристиан, но стоит ли? Разве не увлекательнее искать ответы самой? Ведь мой ответ — это не ответ. Это просто чьи-то слова. Вспомни, вначале я рассказал тебе все, что знал о Странницах — или почти все. И почти во всем ошибся, потому что ты не Странница. Ты считаешь меня мудрым и всезнающим. Я и правда… мудрый и знаю больше, чем ты. Но сколько же раз я ошибался, а ты оказывалась права? Хотя бы с Гарвином?» Он помолчал, потом порывисто, как Родаг, обнял ее, прижал к себе (о, эта вечно-синяя куртка!) и сорвавшимся голосом проговорил: «Спасибо тебе за моего сына. Ты сделала то, чего никогда не мог сделать я, — ты стала его другом». Лена уютно устроила голову на его груди — господи, как спокойно она чувствовала себя, когда обнимали ее руки Лиасса! Никакая каменная стена не даст такого ощущения безопасности. Совсем не то, что в руках шута. Совсем не так. Ничегошеньки эротичного. И правда — отец обнимает дочь.