Словами огня и леса Том 1 и Том 2 (СИ) - Светлана Дильдина

class="p">— Я мечтала как-нибудь взять на обряд свою дочь… но Соль не была моей помощницей-ученицей. Оставалось надеяться, что она станет уважаема в чем-то своем и ей позволят присутствовать. Зато теперь она посмотрит на всё твоими глазами.

Он не знал, природная это пещера или искусные мастера приложили невесть сколько сил и фантазии, чтобы создать потеки на стенах и потолке, подобные языкам пламени, и туманно-белесые колонны, растущие из пола и с потолка — их украшали маленькие плошки с язычками пламени, и все вокруг переливалось желтым, медовым, янтарным.

Люди в длинных одеждах шли то по кругу, то петлями, и Огонек шел вместе со всеми, то приближаясь к огромной кварцевой чаще в центре, то удаляясь от нее. Тени колыхались повсюду, и неясно было, это и вправду тень, или живая фигура.

Повинуясь рукам служителей храма, менялся цвет пламени в светильниках, где-то оно почти гасло, в других местах зажигалось. Низкие мужские голоса тянули несколько нот, их оплетали другие, тоже мужские, но высокие, будто лиана оплетает ствол, а меж ними расцветали женские — словно цветы и листья. Это было безумно красиво, Огонек заслушался и прикусил губу, осознав, что открыл рот и уже едва не подпевает.

Ведь и его Сила обрела себя через звук…

Постепенно пламени становилось больше и больше, и подростку стало тревожно, он принялся озираться, несколько раз сбив шаг. За одной из этих колонн коридор, откуда они пришли, но за какой, непонятно. И если вдруг что, вся эта толпа кинется бежать и затопчет… Если, к примеру, вспыхнут чья-то накидка — они так близко возле светильников на колоннах и на полу…

Теперь песня казалась ему тревожной, почти угрожающей. Уже не цветы и листья он видел, а пробивающиеся сквозь золу вспышки горящий углей. Люди идут… и идут… и идут… в никуда.

Сердце потяжелело, забилось неровно, и шум крови в ушах теперь заглушал голоса; выпав из общего настроения, он несколько раз сбился с шага, чуть не наступил на край накидки себе и кому-то еще. Вдруг толпа ахнула, будто волна плеснула о берег — и замерла. Вспыхнул огонь в огромной кварцевой чаше, осветив всю пещеру — нет, заполнив ее, поглотив всех людей, даже сами стены.

Мальчишка понял, что это конец, поздно спасаться — он уже мертв, хоть и дышит еще. Ничего не было, кроме огня. Но потом оранжевая стена расступилась, и впереди показался лес. Теперь он видел перед собой женщину с волосами будто присыпанными пеплом — значит, она была чистокровной уроженкой Тейит, только Силы в ней было не слишком много. Видел — она стоит напряженно, готовясь бежать, и от нее веет страхом и отчаянием. Вскидывает руки, пытаясь удержать нечто ему непонятное. Прямое северное платье мягко облегает фигуру, порыв ветра ломает широкие складки… а потом выбрасывает прямо на женщину огненные шары, они катятся, катятся, и вот уже бьет в небо огненный столб, не оставляя шанса уйти…

— Ты чуть не сорвал обряд, — Лиа выглядела не сердитой, но безмерно усталой. — Не знаю, с чего тебе вздумалось закричать, но ты сам успел зажать себе рот и внес переполох только в ряды соседей. А потом я сумела тебя оглушить. Но Лайа заметила беспорядок… Что, ради Солнца дарящего, произошло?

— Мои родители погибли в огне, — через силу произнес полукровка, осознавший, что лежит на кровати в домике Лиа. — Я видел мать.

Конечно же, Лайа весьма рассердилась, но свой гнев она не показывала; только по плотно сжатым губам, жесткому голосу и неестественно-прямой осанке было понятно, насколько она вне себя. Отчитав Лиа, будто девчонку, глава Обсидиана потребовала объяснений — как вышло, что та не научила полукровку, это отребье, возившееся в грязи среди дикарей, должному поведению на самом важном обряде года, куда и саму-то ее пускают по великой милости?

Лиа сумела бы выгородить внука, придумав что-нибудь правдоподобное, но он настоял — скрывать правду не надо. В конце концов, мою память так давно пытаются разбудить, сказал он. Теперь — то чего утаивать. Да и все равно узнают, только разгневаются лишний раз.

Я видела твое лицо, сказала целительница. А они в это полезут… как раскаленным ножом в свежую рану.

Пускай, сказал он. Теперь-то чего. Я все равно уже вспомнил пожар и забыть не смогу.

Вечер за вечером он разговаривал только с Лайа в попытках пробудить его память, но теперь его послушать пришла и Элати, и, похоже, прямо с дороги — одетая по мужски, в запачканных травяным соком штанах, с серым от пыли лицом. Полукровка всегда опасался ее, но теперь все равно было, пусть хоть целую площадь соберут и велят рассказать, что увидел.

Но именно Элати велела ему сесть, прибавив — он еле держится на ногах.

— Я не знаю, где это было, — глухо говорил Огонек, чувствуя опустошенность. — Знаю, что в тех краях текла большая река… В самом деле большая, много десятков шагов в ширину, если мерить ими. Нет, не совсем близко, мы жили не на берегу. Отец водил меня туда как-то… Мы шли очень долго, даже, кажется, ночевали в пути. Нет, скала-медвежья голова была не там. Не знаю, может, мы жили в разных местах. Когда я думаю о скале, чувствую себя маленьким. Реку я видел позже… отец говорил со мной, как со взрослым. Нет, названия я не помню. Только… — он задумался, сжался, обхватив голову руками, так долго сидел. — Кажется, отец предостерегал, что за этой рекой начинаются южные земли.

**

Астала

В этом саду кипарисы росли рядами, прямые, как копья; верхушками они кололи небо. Мягкие туи темнели между ними. Пахло пылью и хвоей, и мелкими лиловыми цветами, названия которых Къятта не помнил; их всегда сажают в таких местах. Здесь было бы безмятежно-спокойно, если б не тихий костяной стук. Подвешенные к ветвям резные таблички — длиной в ладонь, шириной втрое меньше — покачивались от ветра, задевали друг друга. Сад мертвых; говорят, на севере знатных умерших относят в золотые пещеры. Предки нынешних хозяев Асталы тоже оставили за собой несколько подобных пещер, только без золота; говорят, высохшие жрецы и правители сидят там до сих пор, обращенные лицами ко входу. Сейчас тела южан отдают огню или опускают в щелочные озера.

А здесь не кладбище, здесь только память. Несколько знаков, порой какая-то вещь, значимая для умершего. Немало стоит оставить на костяной табличке свое имя,