Тамара Воронина - Приносящая надежду

— Родаг не мог…

— Мог, и ты это прекрасно знаешь, — перебил шута эльф. — Просто он тебе нравится, ты к нему привязан и ищешь ему оправдания. И находишь. Только король, обладая такой властью, уж точно без труда нашел бы способ усмирить свой гнев и обойти свои законы. Ему бы Верховный охранитель помог, например. Весьма изобретателен был. Ты лучше вот что скажи. Ты бы не попросил действительно? Или она тебя переоценила?

Шут покачал головой.

— Я не знаю, Гарвин. Правда. Есть предел любой выносливости.

— А, то есть ты думаешь, что просто сломался бы от боли? А ты уверен, что твоя гордость не сильнее?

— Не знаю. Когда она пошла… через эту толпу, когда я понял, зачем она идет… я ее услышал впервые. Я решил сразу: попрошу.

— И чего ж?

— Я не велела. Гарвин, не спрашивай, почему. Не знаю. Поняла, что ему нельзя. Что никакая боль его не сломает, а унижение сломает. Он перестанет быть собой. Он не сумеет больше смотреть так, словно не толпа собралась на него потаращиться, а он пришел поглазеть на толпу. Милит смотрел не так.

— А как? — оживился Милит. — Правда, а как?

— Да как будто этой толпы там и не было. Так… муравейник большой. Или будто ты камень большой откатил, а там семейство мокриц или слизней.

Милит удовлетворенно кивнул.

— А я? — улыбнулся Гарвин.

— А ты словно рад был. Словно тебе одолжение сделали.

Гарвин вдруг поцеловал ее, и даже не в щеку. Шут заворчал не хуже Гару, а Маркус прыснул.

— А в общем, ты права. Он бы не попросил. Он бы сдох там, но не попросил. Потому что глупый мальчишка был. Самый настоящий мальчишка. С норовом, гордостью, стремлением что-то кому-то доказать, наивностью.

— Наивностью? — уточнил шут.

— А то, — ухмыльнулся Маркус. — Тебе, чтоб действительно повзрослеть, понадобилось пробыть год без нее. А то того — ну мальчишка. Хотя тридцать лет, знаешь, это уже нормальный возраст… У меня уж двое детей к тому времени было, я уж даже бросить их успел и уйти на Пути. Тоже, конечно, дурак был, да вот не мог не уйти. Как ты понял, что должен быть шутом, так я понял, что Пути — это моя жизнь.

— А ты там все эти глупости делал разве не потому, что понял, что не должен быть шутом? — спросил прямодушный Милит. Шут улыбнулся.

— Не знаю. Я потерял себя, но не понимал, когда, где…

— Собственностью быть не хотел, — еще крепче обнимая Лену, сказал Гарвин. — Ты не хотел быть собственностью короны. Короля. Королевы. Вообще ничьей. Я уж не стану утверждать, что в тебе заговорила эльфийская кровь, но ни один эльф не станет рабом. И ни один эльф не будет иметь раба. Потому ведь мы никогда не берем пленных. Незачем.

— Причем тут кровь? — поморщился шут. — Я не любил эльфов, считал себя человеком, вырос среди людей, воспитан только людьми. Собственно, я тогда разговаривал-то с очень немногими эльфами, не знал их. Вас.

— А сейчас любишь?

— И сейчас не особенно. Но гораздо больше, чем раньше.

— А почему ты так легко принял мою сторону, когда я просила Родага за эльфов?

Шут удивился:

— А какая связь? Ты же хотела их спасти. Помочь им избежать гибели. Любил я их, не любил, но уж истребления точно никогда не желал.

— Аиллена, он сейчас не любит эльфов, — шепнул Гарвин. — С упором на сейчас. Сию минуту. Особенно он не любит эльфа по имени Гарвин.

— Именно! — подтвердил шут. — Нечего обнимать…

— Ну договори, — предложил Гарвин. — Нечего обнимать мою женщину.

— Не могу. Потому что… потому что… У нас иначе.

— Тогда скажи: мою Лену, — посоветовал Милит, — и все будет правильно.

Почему иначе? То есть иначе… и все равно. Пусть иначе, но он — мой. И пусть попробует поспорить, и пусть попробует какая-нибудь предприимчивая бабенка ему глазки построить — выцарапаю. А если он решит построить глазки? Кому выцарапывать, кроме как себе — от горя…

Даже думать об этом было холодно. Жизнь без шута? Невозможно. Немыслимо. Так не бывает. То есть жизни не бывает. И даже просто существования. Потому что и существовать невозможно, не дыша. А чем, спрашивается, она дышит эти годы — не воздухом же в самом деле. Сказать, что неистовая страсть? Ну, не без того, то есть не без страсти и, пожалуй, не без неистовости, океан — это вам не пруд со стоячей водой, только это не главное. Главное — вот он. Смотрит своими глазищами в крапинку, чуточку улыбается. Видеть его. Говорит своеобразным, словно сорванным или подсаженным голосом. Слушать его. Осторожно передвигается. Помогать ему. Ну чего вцепился!

— Сиди и грейся, — почти беззвучно сказал Гарвин, — ему пора начинать разминаться. Поверь целителю.

— Я в полном порядке, Лена.

Ну да, он и без звука все слышит лучше любого эльфа.

— Да все с ним хорошо, — засмеялся Маркус, — пора уж. Я завтра, наверное, уже меч возьму, вдруг все-таки этот сумасшедший придет с мечом, но без магии.

— Он не настолько сумасшедший, — хихикнул Милит. Хороший, славный, веселый, искренний и очень человеческий для эльфа. Только все равно не люблю. И не любила. Ужасно это, и врет он, что так лучше, что счастлив совершенно, видя, что счастлива она. Или извращенец. Мазохист. — Драться с Мастером?

— Ты же дрался, — удивился Маркус, — и даже вполне жив остался.

— А почему ты думаешь, что без магии?

— Потому что ты дрался не всерьез, а парень ты честный. Вот если б мы сошлись в бою…

— Как мечник ты меня превосходишь, — самокритично признал Милит. — Особенно если учесть, что у меня и руки длиннее, и меч длиннее… а ты мне по заднице.

Маркус довольно улыбнулся. Вот ведь чудо. Никаких комплексов. Постоянное присутствие магов ничуть не смущает. Каких трудов стоит ему то, что Лена делает простым Шагом, и это приводит его в восторг — все еще, никакой зависти, никаких переживаний по поводу собственного несовершенства. То, что Милит — боевой маг и способен камни и сталь мечом крошить, оставаясь неуязвимым, его восхищает. То, что Гарвин легким движением руки останавливает кровь, вызывает в нем только уважение. То, что совсем молодой еще шут без всякой магии знал в десятки раз больше многоопытного Маркуса, ничуть не мешает. Самый независтливый человек в мире. С самой простой философией: я стараюсь хорошо делать то, что я могу делать, и что еще надо? Самый лучший друг.

— Хороший ты человек, Проводник, — сообщил Гарвин. — Сам себе удивляюсь, чтоб человек — и мой друг? Невероятно.

— То есть если я тебе когда в зубы дам, ты меня в жабу не преобразуешь?

Милит расхохотался. Гарвин ответил очень серьезно:

— Преобразовать живое существо мне не по силам… И вообще вряд ли кому-то по силам. Разве что из живого в мертвое. Но если вдруг я в ответ на твое по зубам применю магию, пусть Милит меня остановит… любым путем. Или шут. Можно по голове стукнуть как следует, можно щитом в угол задвинуть. У меня может сработать привычка бить в ответ… а бью я в основном не кулаками.