Робин Хобб - Лесной маг

Я попытался вытащить саблю. Она не поддавалась. Я стиснул зубы и рванул изо всех сил. Сабля не шелохнулась, словно вросла в дерево. Я отпустил рукоять и оглядел небольшую поляну, образовавшуюся из-за падения древесного стража.

Вокруг высились другие огромные деревья, но ни одно из них не могло сравниться с ней. Я почуял аромат древности куда более глубокой, чем у любых зданий в Старом Таресе. Эти деревья простояли многие поколения и, если им ничто не помешает, продолжат стоять и дальше.

Но продолжат ли?

Словно идя на зов, я оставил неровный пень ее дерева и зашагал по нашей прежней тропе. Вскоре я вышел из сумеречного леса и оказался на скалистом краю гребня. Я взобрался немного выше, к каменному выступу, служившему нам обзорным пунктом, и мне вдруг показалось, что я стою на краю мира. Подо мной расстилалось волнующееся море крон в чаше неглубокой долины. Из своих снов я помнил ее цветущей и зеленой. Но сейчас, посмотрев вниз, я увидел Королевский тракт, заканчивающийся посреди леса. Он рассекал листву, точно след червя в яблоке, устремляясь к древним деревьям подо мной. Я даже смог различить рабочие отряды; они напоминали деловитых насекомых, прогрызающих себе путь в лесу. Прямая линия просеки тянулась ко мне, открывая шрам обнаженной почвы.

Тракт устремлялся в горы по самому доступному маршруту. Отсюда я видел то, что не было заметно с самой дороги. Все деревья, стоявшие вдоль обочины, были ослаблены появившимся рядом с ними разрывом. Листья многих из них приобрели нездоровый оттенок зеленого — дорога испортила их корневую систему. Некоторые деревья клонились в открывшийся просвет. Когда выпадет новый снег, его тяжесть заставит их опуститься еще ниже, в свою очередь ослабляя следующий ряд деревьев. Они умрут. Меня огорчила эта мысль, хотя я знал, что это просто обычные деревья. На их месте вырастут другие. Но те три дерева, срубленные в конце Королевского тракта, были каэмбра, того же вида, что и дерево стража. Их потеря невосполнима и уже стала причиной для скорби. Если строители срубят и другие, это будет катастрофой. А если дорога пойдет дальше, то в древней роще появится широкая просека. Я отвернулся и отправился обратно к своему дереву.

— Я понимаю, почему вы сопротивляетесь, — сказал я, стоя у поваленного ствола. — Понимаю, почему вы считаете, что должны нанести ответный удар в самое сердце моего народа. Мы ударили в ваше. Но рано или поздно дорога будет проложена, и деревья каэмбра падут. Это невозможно изменить.

— Ты все еще так думаешь? — спросила она меня.

Я отчетливо слышал ее голос, но не стал оборачиваться, чтобы взглянуть на нее или на ее пень. Я не хотел смотреть на то, что сотворил.

— Они не остановятся, древесная женщина. Ты можешь насылать на нас магические волны страха, усталости или печали. Но заключенные, ведущие работы, лишь немногим отличаются от рабов, они постоянно живут в страхе, печали и усталости. Твоя магия замедляет их работу, возможно, на годы, но она их не остановит. Рано или поздно Королевский тракт пройдет по этим холмам и дальше через горы. И по дороге устремятся торговцы и переселенцы. А от деревьев каэмбра останутся лишь воспоминания.

— Сейчас мы и есть воспоминания. Уже многие сотни зим я не обладаю плотью и кровью. Но столетия не ослабляют моей власти, солдатский сынок. Нет, чем выше я расту, тем могущественнее становлюсь. Ветер шелестит в моей листве и разносит мои мысли по всему лесу. Даже ты с твоим холодным железом не смог меня уничтожить. Ты повалил меня, но я поднялась снова, и теперь будет другая я, пустившая корни в прошлое и протянувшая ветви в будущее. Теперь ты понимаешь?

— Теперь я понимаю еще меньше, чем прежде. Отпусти меня, древесная женщина. Я не принадлежу к твоему народу. Отпусти меня.

— Но как мне сделать это, если магия связывает меня еще сильнее, чем тебя?

Я почти видел ее краем глаза. Толстая старая женщина с седеющими волосами или, возможно, гибкая девушка с пятнистым лицом проворного и дружелюбного котенка. Она нежно улыбнулась мне.

— Льстец!

— Отпусти меня! — вновь отчаянно взмолился я.

— Я не держу тебя, мальчик-солдат, — тихо ответила она. — И никогда не держала. Магия связывает нас обоих, и она возьмет у нас все, что пожелает. В те дни, когда я ходила по этому миру, я служила ей и продолжаю служить сейчас. И ты должен служить. Ты служишь ей с тех пор, как она отняла тебя у трусливого кидона и сделала своим. До меня доходили слухи о том, что она творила через тебя. Твоей рукой она остановила вращение Веретена равнин, не так ли? Они больше никогда не смогут нам угрожать. Так магия действовала в тебе, мальчик-солдат. Она подавила сопротивление могущественного народа, который когда-то затопил все равнины и подумывал взобраться в наши горы. Неужели ты полагаешь, она не остановит тех, кто придет от далекого моря? Нет. Она воспользуется тобой, мальчик-солдат. И какое-то твое действие, слово или жест уничтожит твой народ.

— Я этого не делал, — слабо возразил я. — Я не уничтожил магию равнин.

Я солгал, словно таким образом мог что-то изменить. Правда ее слов пронзила все мое существо — так мой железный клинок когда-то вошел в ее тело. Я был там, когда Веретено перестало вращаться. Я чувствовал, как магия дрогнула и замерла. Если бы меня там не оказалось, если бы я не прогнал мальчишку от вершины Веретена, стал бы он озорничать у его подножия? Если бы не я, возможно, холодное железо не упало бы вниз и не остановило бы танец.

И если я сделал это, тем самым положив начало окончательному падению народа равнин, значило ли это, что я стану причиной гибели собственной страны?

— Я не могу этого сделать. Я не могу таким стать.

Ветер, словно ласка бесплотной руки, потрепал меня по волосам.

— О, мальчик-солдат. Так говорила и я. Магия не добра. Ее не заботят наши желания. Она берет нас такими, какие мы есть, по большей части маленькими, обычными людьми, и делает великими. Великими! Так называют нас другие, полагая, что мы обладаем силой. Но ты и я, мы знаем, что означает быть хранилищем для могущества магии. Мы инструменты. Не нам пользоваться этим могуществом. Это другие могут так думать, они пытаются дружить с нами, рассчитывая получить выгоду от нашей силы.

— Ты предупреждаешь меня об Оликее?

Она молчала. Быть может, я ее смутил? Возможно ли, чтобы она ревновала? Я полагал, она слышала больше, чем мне бы хотелось. Она мягко рассмеялась, и в ее смехе я уловил эхо горечи.

— Оликея лишь дитя. Она владеет не многим; ты уже познал все, что она может тебе дать. Но ты и я…

— Я ничего не помню обо мне и тебе, — торопливо перебил я ее.