Иван Петров - Томчин

Теперь серьезно. По дороге в палатке у меня постепенно образовалось что-то вроде Генерального штаба. Игрушечного, конечно. Кроме Генерала каждый вечер, часа через два после остановки обоза, являются ко мне трое Командующих дивизиями. В каждой дивизии примерно по десять тысяч всадников, но неровно, и называются они соответственно — левое крыло, правое крыло и центр.

Набор произведен по семьям или родам, в каждом из которых определенное количество юрт, поставляющих воинов. Все это как-то равномерно разбито на три части, но смысл очевиден — в каждой дивизии воюют воины одного клана, старые и молодые вместе, нет дедовщины и существует взаимовыручка. Командующих дивизиями я обозначил как Полковника, Майора и Капитана. Полковник старый, а Капитан совсем пацан, лет двадцать пять всего. Кроме них присутствует, но никогда не вмешивается в обсуждения Интендант. Это я его так назвал, думаю, так оно и есть.

Пока это похоже на семинар: они мне ставят задачки на различной местности, я их в меру способностей решаю. Своей информации дают мало, только Капитан иногда горячится и кое-что проясняется, как, например, с составом дивизий. Конница у них сборная, в части коней и вооружения разношерстная. Кто с чем пришел, тот тем и воюет. Оружие передается по наследству. Основное оружие — лук и меч, копий практически нет. Кони хорошие. По части коней всадники друг от друга отличаются только тем, что у большинства имеются три скакуна, есть, конечно, и однолошадные. Но чужого — не трожь.

Дисциплины практически нет, бандиты бандитами. Воинского конного строя не знают, нападают толпой. Стреляют по команде, но могут и без оной, увидел — пали, остальные присоединяются. Были случаи дезертирства во время боевых действий, наказывали, но без толку. Так и воюют. И в других местных кланах происходит то же самое. Главное имущество — скот, его и угоняют. Присутствует борьба за пастбища, красивых женщин и личные мотивы — месть. Воюют постоянно, охочи до чужого, собираются в стаи у хана, задумавшего набег. Легко меняют хозяина, сегодня у тебя тридцать тысяч, а завтра и нет никого.

Все как у всех, ничего нового. Но, считаю, за восемь дней — неплохо. Карты нет, свободы нет, но информация появилась. А степь — что степь? Снег идет иногда, буран почти постоянный. Или я не любопытный. Такие дела.

Всему хорошему когда-нибудь приходит конец. Еще вечер-два заседаний нашего Генерального штаба, и мои оппоненты заметят, что я начинаю повторяться в предлагаемых комбинациях. Перестановки туда-сюда, быстрая переброска сил и их концентрация на местах возможного прорыва противника, нереальная для исполнения с этой бандитской вольницей, и все, варианты закончились. Бобик сдох.

Я не заканчивал военного училища. И учила меня война. Шесть лет войны. На военной кафедре в институте преподаваемые предметы не оседали в памяти надолго, учеба там была вынужденной необходимостью, чтобы не вылететь, не более того. Пара по войне, запрет на посещение лекций, автоматическое исключение — вот что нам прочно вдолбили. Еще запомнилась шагистика по лужам в идеально начищенной обуви и отглаженных брючках. Нет, как правильно держать автомат при атомном взрыве, я усвоил, и кое-что еще, применимое в той реальности и неприменимое в этой. Остальное как вода — набрал в мисочку перед экзаменом, предъявил преподавателю, получил зачет, вышел за дверь, выплеснул.

А главное, нам не давали на военной кафедре истории войн и войск, тактики и стратегии кавалерии, всех этих Александров Македонских и их фаланг, то есть, того, что дают в училищах. Эти знания у меня только в объеме средней школы. Учили нас хорошо, сколько лет прошло, а если надо пообщаться на тему военных аспектов жизни кочевников, арабов, бедуинов, монголов, турок-огузов, о том же Чингисхане поговорить или о железном хромце Тимуре — справлюсь, тему поддержу, хотя не рвусь нисколько. С этими же справляюсь, беседуем. Да. Но, не две же недели.

Видятся мне два варианта завтрашнего завершения цикла лекций. Первый: пусть попробуют сами применить на практике проигранные нами схемы, прибегут побитыми щенками. Все прощу, лично приедем на места боев и разберемся. Переиграем. Второй: дайте конкретный практический пример, и на мою ответственность, отработаем. Лучше всего мелкий агрессор, беспокоящий мирных жителей пограничья, или крупная разбойничья банда до тысячи всадников. На выходе — моя свобода, должен же я что-то получить, а то все болтаем, болтаем. И информация, черт возьми, ну сколько так можно, ничего не знаю и не понимаю вокруг. Да при чем здесь знание языка, если никто ничего не говорит. Вот кто я такой, например? Опять — сам догадайся? С завтрашнего дня я — Томчин, и пусть произносят мое имя, когда ко мне обращаются!

…Чего-то депрессия навалилась. Типа: жизнь пошла скучная, неинтересная, бесцельная. Выпить нечего, кумыс их этот — дерьмо. Толку чуть, трезвенники. И вообще все — дерьмо. Надоело с этими козлами общаться. Объяснил им вместе с Цэрэном один раз свои предложения и замолчал. Не поняли — их проблемы. Не хочу я ничего. Цэрэн уже неделю грустный в юрте сидит, переживает. Зря. Все идет, как идет, и будет, как будет. Пора его арифметике учить. Сейчас и начнем.

…Приехали, праздник устроили, меня на пир притащили. Сижу рядом с каменной Борте, лег бы, да неудобно. И чего орут? Мяса не видели? Кого-то мелкого побили, а радости — полные штаны. Режутся друг с другом круглый год, гоняют табуны из рук в руки, а толку чуть. Лет двадцать-тридцать пройдет, кто был наверху — окажется внизу, а потомок пастуха станет ханом. У верблюда два горба, потому что жизнь борьба.

Почему они не понимают бессмысленности этого процесса? Все племена в округе на тысячу километров вряд ли насчитывают больше миллиона человек. Скорее, и того меньше. Эта степь могла бы прокормить вдвое, впятеро больше народа, если бы не людская жадность и дикость. Спокойно паси свои табуны, не бойся, что тебя убъют и детей твоих угонят в рабство, живи и радуйся, так нет. Или какой-то местный ханчик решит тебя пощипать, или сам, надувшись от жадности и гордости, почти рефлекторно потянешь жадные руки к чужому добру. Что за природа у человека (я не говорю — у этих людей, на моей родине не такого насмотрелся!). Это именно природа дикого человека, несмотря на все плоды цивилизации: нахапать побольше и гордо оглядывать всех с кучи добра. Не подходи — мое. Куда тебе все это, зачем берешь чужое? Ведь сдохнешь все равно. Ну, эти-то дикари не понимают, а у нас — что творилось после перестройки? Да и в последние годы рейдерские захваты напоминали месячной давности сумасшедший набег кочевников на летнюю стоянку. А, что говорить, дикари, не поймут-с.