Олаф Локнит - Волки Севера

Веллан хмыкнул и щелкнул пальцами. В тот же миг все факелы погасли, словно задутые порывом ветра. Трон исчез из-под Конана, он завертелся, закружился, падая куда-то… Из тьмы возникло лицо Карелы.

— Просыпайся! Эй, да очнись же! — повелительно крикнула она и опрокинула на Конана ведро ледяной воды. Киммериец зафыркал, мотнул головой и… проснулся. В первые мгновения он еще не понимал, где находится.

— Карела… Ты же умерла…— вырвалось из его пересохшего горла.

— И у тебя, варвар, есть все шансы последовать за этой особой, кто бы она ни была,— словно меч, вонзился в сознание насмешливый молодой голос.

Вот тут на Конана и нахлынули все ощущения реального мира. Все тело, как оказалось, затекло и болело. Позвоночник и шея ныли тупой болью. Стоило слегка пошевелить головой, как накатывала тошнота. В горле было сухо, как в пустынях Шема…

Киммериец с трудом разлепил глаза, мечтая о глотке хорошо охлажденного вина, и поднял голову, стараясь удерживать ее прямо.

Увиденное наводило на нехорошие размышления. Оказывается, пока он видел непонятные сны и болтал с тенями, его за руки и за ноги приковали к каменной стене средних размеров комнаты.

Напротив горел большой очаг, в его пламени нагревались различного и довольно непривлекательного вида крючья и щипцы. Все остальное пространство камеры занимали предметы, чье предназначение угадывалось с первого взгляда.

Левее пасти камина торчала задвинутая в угол деревянная и изрядно потертая дыба. Рядом с ней стоял низкий стол с двумя воротами, как в колодцах — «растяжка».

Конан как-то испробовал действие сего орудия на себе и решил, что ничего хорошего оно не представляет. Ему еще повезло, а многие после пребывания на таком столике не могли ходить и шевелить руками…

Справа от камина обнаружилось большое деревянное колесо с блестящими рукоятками и «железная дева» — саркофаг, утыканный изнутри длинными и чрезвычайно острыми шипами. Обстановку дополняли развешанные по стенам плети, ножи с причудливо изогнутыми лезвиями, железные перчатки, ошейники и маски, которые сперва раскаляли в пламени, а затем водружали на надлежащую часть тела допрашиваемого, сжимающаяся корзина из стальных прутьев и другие принадлежности древнего палаческого ремесла.

Помимо этих непривлекательных вещиц, в комнате находилось шесть человек. Злополучный офицер в измятой куртке с полуоторванным воротом и распухшим носом — видимо, ему досталось в общей свалке, два тех же лучника, выглядевших изрядно помятыми и пришибленными, а также огромный чернокожий — по-видимому, палач — и двое его подручных.

«Евнухи,— ухмыльнулся про себя Конан, покосившись на заплывшие жиром и ничего не выражающие лица помощников.— А вот черный – вряд ли… Ну и жуткая же у него рожа… А кулаки! Если выберемся, надо будет уговорить Эмерта подстеречь этого ублюдка и пристрелить. Он нас пятерых уложит рядком и сверху сядет…»

Не то, чтобы Конан испугался, но было бы в высшей степени глупо недооценивать противника. Этому полезному правилу он выучился на собственной шкуре и теперь никогда не забывал его.

— Как самочувствие, варвар? — заботливо поинтересовался офицер стражи.— Ничего не болит?

Огромный чернокожий расхохотался громовым басом, и Конан увидел его подпиленные острые зубы.

Дарфарец… Только этого еще не хватало!

Жители далекой полуденной страны Дарфар были известны своей любовью к человеческому мясу, а потому пользовались заслуженной ненавистью всех окрестных племен. В Шеме и Стигии ими пугали детей. Жестокость дарфарцев не знала границ, а потому иные вельможи охотно брали их в палачи.

Любой подозреваемый, угодивший в лапы дарфарца, спешил признаться во всех совершенных и несовершенных преступлениях, дабы поскорее умереть.

«Влип»,— с грустью подумал Конан и прикинул, в чем бы сознаться для начала. Сознаваться вроде было не в чем, а потому он решил завести беседу.

— Эй, чернозадый! Меня зовут Конан из Киммерии и я… фелим енди мерига,— с вызовом сообщил Конан и закашлялся. Последние слова были единственным известным ему дарфарским ругательством и в приблизительном переводе означали «имел твою мать».

Дарфарец насупился и быстро пролаял в ответ не менее доброе пожелание. Конан его понял и разозлился — чернокожий нахально заявлял, что на небе Кром прислуживает Йогу, а на земле он, Мбванга, вырвет сердце щенку Крома и съест перед холодеющим взором этого самого «щенка».

— Посмотрим еще, кто чьим сердцем будет закусывать,— мрачно пробормотал Конан, пробуя кандалы на прочность, и погромче потребовал: — Эй, олухи, дайте глоток воды! Вот загнусь сейчас, вам же и отвечать.

— И не надейся, варвар,— потирая руки, ехидно сказал офицер.— Да ты тут сгниешь, и о тебе ни одна живая душа не вспомнит. Ты же убил четырех человек!

Конан вспомнил толпу мертвецов из сна и, несмотря на боль в горле, расхохотался.

— Чего ржешь? — недоуменно спросил офицер, осторожно притрагиваясь к распухшему носу.

За варвара ответил дарфарец:

— Капитан, ты наивен как ребенок. Человек перед тобой — воин, причем воин не из последних. В этой комнате с ним могу справиться только я, а вас он голыми руками разорвет и даже не заметит. За свою жизнь он наверняка уложил в холодную землю не меньше тридцати-сорока сотен, а ты ему толкуешь про каких-то четырех…— Дарфарец выразительно постучал толстым пальцем себе по лбу.— Мозги-то у тебя есть, добрый господин?

— Слушай, черная обезьяна, ты забываешься! — капитан рассердился не на шутку.— Стоит мне хоть слово шепнуть кое-кому — и ты быстренько окажешься на месте варвара, а я уж позабочусь, чтобы умирал ты долго…

— Лучше ты меня послушай, белый,— с угрозой начал дарфарец, нависая над капитаном, как скала.— Я могу сломать твою цыплячью шейку одним ударом, не помогут и лучники. А потом свалю все на варвара и твою беспечность. Не зли меня, слизняк.

— Так его, крысу тюремную! — хрипло поддержал чернокожего Конан.— Пусти ему кровь, съешь его сердце!

— Лучше я съем твое, тогда у меня прибавится силы и умения, а от его куриного сердечка я еще, чего доброго, стану трусом, — ответил ему дарфарец, возвращаясь на свое место.

— Ты еще поплатишься,— прошипел офицер, слегка подрагивающей рукой утирая пот. — Начинайте, — приказал он уже прежним властным тоном.

Евнухи сразу засуетились.

Один бросился к очагу — проверять инструменты, другой пару раз крутанул заскрипевшее колесо и снял со стены длинный семихвостный кнут из кожи гиппопотама, с зашитыми по всей длине железными шариками, и опустил его в бочку.