Елена Минькина - Хозяин шара

Ознакомительный фрагмент

— Ну что ты, что ты, — забормотал Вадим, — пошутил я. Ты ведь классная девчонка! Чего ты такая злючка? Мне здесь никто не отказывает.

— Вадим, еще слово, и я за себя не отвечаю. — Голос у девушки дрожал.

Марина чувствовала, что та очень боится Вадима.

Наступила гнетущая тишина. Молчание нарушил Вадик:

— Ладно, понял, не дурак.

Он наклонился к Марине и приник к ее губам. Ей показалось, что она задохнется от омерзения. Наконец он оставил ее в покое. Ощущая на губах его слюни, она еле сдерживала тошноту. Ребенок внутри нее вел себя очень беспокойно.

«Что же это за лекарство? Ребенка оно не отключило. А вот Сила пропала».

Она услышала, как из помещения вышел Вадим, а потом женщина.

Марина открыла глаза. В окно светило солнышко. Для этого времени года — редкость. Декабрь в Москве почти всегда самый темный месяц. Солнечные зайчики выплясывали узорчатый танец на стенах палаты. Комната была набита медицинским оборудованием, рядом с ней стоял аппарат УЗИ. Марина увидела две двери: одна вела в коридор, другая — в соседнюю комнату. Наверное, в этой палате она будет рожать через два дня или через три… Увидела, что к ее руке прилажена капельница, Марина возмутилась: «Опять в меня вливают какую-то дрянь». Марина попыталась пошевелить рукой, но руки не слушались.

«Говорить я, кажется, могу, но сейчас лучше не пробовать. Куда же вышла Аля? Может, она в соседней комнате?» Вдруг она услышала шаги: кто-то подходил к двери. Марина прикрыла глаза.

— Аля, ты здесь? — Голос принадлежал мужчине. — Аля, ты спишь, что ли?

— А, Стасик, проходи. Я действительно уснула. Веришь, уже вторые сутки пошли, как не сплю. Мне тут Вадим устроил кошмар. Бабу эту трахал. Говорит, Петр Иванович разрешил. Ты веришь?

— Знаешь, Аля, может, и правда разрешил, он же его любимчик. И потом, их какие-то дела связывают. Ты правильно сделала, нам лучше помалкивать.

— Стас, а ты можешь посмотреть ее? Видишь, тут все мокро. Боюсь я, вдруг уже выкидыш начинается. Тогда надо Петру Ивановичу звонить.

— Ладно, посмотрю. Готовь ее, я аппарат настрою.

Девушка намазала Марине живот, Стас включил прибор. Марина почувствовала, как холодный датчик начал ползать по животу. «Ко мне возвращается чувствительность», — радостно подумала она.

— Аля, смотри, у нее мальчик. Слушай, ничего не понимаю: он же совсем здоровый. Что написано в ее медкарте?

— У ребенка порок сердца, не совместимый с жизнью.

— Бред какой-то. Аля, здесь явная ошибка! У ребенка все в норме, смотри, как бьется сердечко. Он хорошо развит, уже есть волосики. Может, это мистика, но он улыбается, видишь?

— Стас, думаешь, Петр Иванович ошибся? — спросила тревожно Аля. — Неужели такое возможно? У него пятьдесят лет стажа, он не может ошибиться. Ты ведь ходил на его лекции… А как он проводит операции, видел? Сам Игнатьев ошибся? Ты что, Стас, он же светило!

— Аля, я тоже не первый год работаю, могу сказать точно: ребенок абсолютно здоров. Послушай, а почему она без сознания?

— Ей сделали специальный укол, ну ты знаешь, тот, последнего поколения, который стоит десять штук «зелеными». Она как узнала, что с ребенком плохо, так у нее стала крыша съезжать. Этот укол позволяет полностью восстановить нервную систему, иначе неизвестно, что бы с ней стало. Петр Иванович сказал, эта женщина очень опасна, она сумасшедшая. Меня даже не сменяют, он никому не хочет доверять ее. Как только в себя придет, так я сразу должна сообщить ему.

— Да? А я как раз зашел спросить, не собираешься ли ты домой? Я бы тебя подвез.

— Нет, Стас, нет. Буду здесь и помогу Петру Ивановичу делать аборт. Он обещал мне премию за это дать.

— Аля, мне кажется, здесь нечисто.

— Чисто, не чисто, какая разница? Будто здесь это в первый раз. «Заказали» ее, видно. Да и вообще, ты забыл, сколько нам платят? Что, из-за этой богатой дамочки работы лишаться? Мы нигде не заработаем столько. Если Петр Иванович сказал, надо делать, значит, так и есть. Может, это ее мужу надо, а? Может, он заплатил за аборт? Ты же знаешь, какие у нас непростые пациенты. Сколько везде это стоит? В среднем тысяча пятьсот рублей, а здесь три тысячи долларов, и заметь, всегда очередь. Люди сейчас о здоровье пекутся, любые деньги заплатить готовы. А день пребывания здесь стоит пятьсот долларов.

— Аль, я все это знаю, но не пойму, к чему ты клонишь?

— А к тому. Такие, как она, платят не задумываясь. Не жалко мне их, Стас, совсем не жалко. Наворовали денег и бесятся с жиру. Скажу честно, даже все равно было, когда этот козел Вадик ее трахал, так ей и надо. Видишь, какая гладкая, холеная лежит. Смотри, по карточке ей за тридцать, а больше двадцати пяти не дашь, небось, из косметологии не вылезает. Видишь, написано: домашняя хозяйка. А тут вкалываешь, как проклятая, они же нам копейки платят! Знаешь, сколько за границей медсестра получает?

— Алька, ты сама себе противоречишь: то тебе много платят, и надо молчать, то мало.

— Конечно, по сравнению с заграницей мало — три тысячи долларов. Но в России это много. А сколько они сами гребут?

Мужчина, похоже, начал терять терпение:

— Аля, что с тобой? Чего ты сегодня такая злая?

— Чего? А из-за таких, как она! Для них — все прелести жизни, а я — в полном дерьме! Думаешь, мои деньги на меня уходят? Дудки! Я старшая в семье, моего отца такая вот дамочка на машине сбила насмерть. Ее даже не посадили. У меня семеро младших братьев и сестер, мать с ума сошла, в психушке лежит, а дети на мне. Ненавижу я таких, как она, Стас, ох как ненавижу! Та баба тоже такая же холеная была, как и эта.

— Ну, Алька, ты загнула! Она совсем другой человек, ты же не знаешь ее.

— Все вы, мужики, одинаковые! Увидел ее голую и тоже слюни распустил, мозги у вас в другом месте.

— Аля, я не знал, что ты такая, — произнес обиженно мужчина.

— А какая я? Какая? — Алька чуть не плакала. — Устала я, Стас, очень. Впереди пустота, так жизнь и пройдет. Пришлось институт бросить, а ведь отличницей была! Кому я нужна с этим выводком? А бросить их не могу, вот такая я дура.

Девушка отвернулась и заплакала, всхлипывая. Стас стал неловко утешать ее, гладя по плечу.

— Алечка, Аля, не плачь. Пошли, я тебя уложу, тебе поспать надо. Я давно сказать тебе хотел: ты мне нравишься очень.

Но Алька странно отреагировала на его слова, она вскочила, сбросила его руку со своего плеча и закричала:

— Посмотри на меня: разве я могу нравиться? Мне кажется, я стала похожа на свиноматку, которая кормит выводок. Перестала заботиться о себе, да и зачем? С моим «приданым» мужа не найти. Я не могу их бросить, Стас. Другая бы давно их по детским домам распихала, а я не могу. Старшему одиннадцать, а младшему два. — Вдруг девушка замолчала, но через минуту спросила с удивлением: — Стас, ты серьезно? Неужели я еще могу нравиться?