Дьяволы - Джо Аберкромби

Якоб фыркнул:

— Боже, надеюсь, что нет.

— На что же ты тогда надеешься?

— Тихо умереть во сне и не оставить после себя следа.

— Ты? — брат Диас выглядел поистине потрясённым. — Твою жизнь несомненно стоит прославить! В скольких крестовых походах ты участвовал?

Вздох Якоба был настолько глубоким, что старые раны на груди загорелись, каждая со своей печальной историей неудач, ошибок, сожалений:

— Два против эльфов. Один против язычников в Ливонии. Один против саримитян в Бургундии. Один против Сомневающихся в Баварии, хотя там почти не было сражений, это было просто убийство. Затем крестовый поход Папы Иннокентии Четвёртой против последователей Пяти Уроков. — он фыркнул, от чего боль пробрала до кишок. — Мы даже не добрались до Афри́ки. Остановились на Сицилии пополнить запасы, и оказалось — гораздо проще разграбить Мессину и улизнуть домой, не понеся никакой ответственности.

— И всё же, — сказал брат Диас. —Ты — святой воин, исполняющий личные приказы Папы!

— Возможно, она пока не разбирается в людях.

— Я своими глазами видел как ты по крайней мере четыре раза рисковал всем, чтобы защитить принцессу Алексию!

— Тот, кто не может умереть, не может рисковать, брат Диас.

— Но ты сражался в великих битвах, одерживал великие победы, получал тяжёлые раны…

— Мои величайшие битвы я вёл против самого себя, и все они закончились поражениями. Я пострадал гораздо меньше, чем заслуживаю.

Брат Диас смотрел на статую Вильгельма Рыжего, глядевшего куда-то вдаль.

— Поэтому ты всегда ищешь больше?

— Больше чего?

— Страданий. Ты осмеливаешься оказаться вне спасения? — брат Диас указал на гулкую тьму над ними. — Этот суд — Божий.

— Тот, кто не может умереть, не может быть судим.

— Кто не может умереть, у того не может кончиться время на искупление. Выдвинуть собственное обвинение, вынести собственный вердикт, объявить собственный приговор… — брат Диас мягко покачал головой. — Это попахивает высокомерием, Якоб из Торна. Это попахивает гордыней.

— Наконец-то ты заглянул мне в душу, брат Диас. Ты мудрее, чем я думал.

— Легко быть мудрым в отношении чужой жизни и чужого выбора.

— Но мало кому удаётся. Признаюсь, когда мы впервые встретились, я не возлагал на тебя больших надежд.

— Ну, я был мягким, наивным и эгоистичным. И не уверен, что всё так уж сильно изменилось...

— Думаю, изменилось. — Якоб никогда не был склонен к похвалам. В юности — потому что хотел получить всю славу только себе, словно дракон, копящий золото. В старости — потому что боялся ненароком уничтожить тех, кому симпатизировал. Но иногда верное слово может подтолкнуть жизнь к свету, а изменение жизни — это изменение мира. Возможно, понемногу. Но к лучшему.

— Всю свою слишком долгую жизнь… — начал он, — Я был человеком меча. Склонным судить о людях по железу, которое вижу в них. По их храбрости. По их доблести. Я пытался избавиться от этого, но в моём возрасте привычки трудно сломать.

— Я научился здоровому уважению к мечу, — сказал брат Диас, — поверь мне. Меч может уничтожать опасности и защищать праведных. Как это делал святой Стефан. Как, я видел, это делает твой.

— В хороший день мне нравится так думать. Но всё, что может сделать человек с мечом — увеличить шансы лучшего человека. Расчистить место, чтобы воины Книги смогли построить что-то стоящее. — он отвернулся от гробниц и кивнул брату Диасу. — Давай лучше их помянем. Ты произвёл на меня большое впечатление на днях в тронном зале. — брат Диас удивлённо моргнул:

— Признаюсь, большую часть нашего пути я был… немного не в своей тарелке. Возможно, ты впервые видел моё поле боя.

— Если ты так сражаешься, то, возможно, именно ты заслужишь величественную гробницу.

— Или я. — Баптиста важно подошла, с ухмылкой глядя на статую Вильгельма Рыжего. — Понадобится эффектная скульптура, не так ли?

— И надпись бы гласила…? — Бальтазар важно подошёл следом за ней. Они были как кошка с собакой. Вечно покусывали, но никак не могли перестать обнюхивать друг друга. — «Неудачная помощница цирюльника, неудавшаяся подмастерье мясника, неудавшаяся ученица портнихи, неудавшаяся натурщица?»

Баптиста вскинула голову:

— Клянусь, я была потрясающей натурщицей.

— Должно быть, поэтому ты продержалась целую неделю, — усмехнулся Бальтазар. — Чтобы заслужить большую статую, нужно подставить шею под удар. — Вигга просунула лицо между ними:

— Всем было бы легче, если бы вы двое просто трахались.

— Фу, — сказал Бальтазар, скривив губы в отвращении.

— Или один из вас убил другого.

— Хм, — сказала Баптиста, задумчиво приподняв бровь.

Вигга втиснулась между ними:

— Тогда я хочу себе гробницу!

Брат Диас нервно взглянул на полк священников, столпившихся у алтаря:

— Не знаю, как Патриарх отнесся бы к статуе язычницы-оборотня в своей базилике.

Вигга выглядела удручённой:

— Ты прав. — но тут же оживилась. — А что, если я сменю религию? В смысле, что Один сделал для меня в последнее время?

— Что Один сделал для кого-то, кроме Одина? — задумчиво спросил барон Рикард, развалившись на скамье неподалёку.

— Мне нужно к спасённым! — Вигга тяжело хлопнула Якоба по плечу, заставив его содрогнуться. — О. Я думала, у тебя другое плечо болит.

— У меня оба плеча болят, — проворчал Якоб, щёлкая суставами. — А тебя уже инициировали.

— Да?

— Дважды. Один раз Папа Пий, чтобы изгнать волчицу.

— Та старуха с ванной? — Вигга сморщила нос. — Я думала, ей мешает мой запах.

— Разумное предположение, — пробормотал Бальтазар.

— Я ещё думала, почему меня не отмыли получше…

— А потом в Кёльне, — сказал Якоб, — С паломниками, помнишь? Ты увидела очередь и захотела получить то же, что и они.

— Думала, хлеб раздают. Но это объясняет, зачем нас потом окунали в реку… — Вигга моргнула. — И почему хлеб был крошечным и невкусным.

— Это было тело Спаситель, — сказал брат Диас.

— Нет-нет, это была просто маленькая булочка. — Вигга нахмурилась. — Погодите… так я, значит, уже среди спасённых? — Якоб глубоко вздохнул:

— Неважно.

— А вот и она… — пробормотал брат Диас. На его лице сияла удивлённая улыбка, когда он смотрел, как принцесса Алексия скользит по проходу — словно гордый отец, наблюдающий за невестой.

—