Роберт Скотт - Ореховый посох

А путь их все не кончался. Порой Брексан ехала позади Версена, а порой они менялись местами. Сероны почти не обращали на них внимания, и они, по крайней мере, могли совершенно свободно беседовать в течение тех бесконечных авенов, что проводили в седле. Оба они были до предела измучены длительной ездой верхом и незажившими ранениями; впрочем, ровный ход Ренны несколько смягчал телесную боль. Но вскоре душевные муки стали даже сильнее физических страданий, и теперь мысли о неизбежном и близком конце высасывали из них последние силы и, что еще хуже, последние надежды.

Версен больше не радовался даже недолгим передышкам, которые наступали к вечеру. На сбор топлива для очередного костра у него теперь уходило слишком много времени, и часто он был в состоянии притащить за раз всего одну или две сухие ветки, опасаясь, что потеряет сознание из-за сильных болей в спине. Страшило Версена и то, что его в любой момент могли прикончить на месте. Брексан, которой велели регулярно пополнять запасы воды, сперва из последних сил наполняла котелки и бурдюки, а затем доставала мешок с той же смесью зерен и трав, которой они питались все это время, смешивала смесь с горячей водой, варила кашу и подавала ее на ужин.

После ужина Версен и Брексан замертво валились на свои постели, даже не заботясь о том, чтобы снять с себя сапоги и плащи. Однако, несмотря на крайнюю усталость, нормально выспаться им не удавалось — мешала боль в спинах и ляжках, жесткое неровное ложе и постоянная тревога.

А на следующий день тот же кошмар начинался сызнова.

Однажды уже ближе к вечеру, когда длинные тени от гор стали четкими, словно в нарисованном на холсте пейзаже, Брексан, сидевшая позади, задремала, прижавшись к спине Версена. Он тоже подремывал на ходу, склонив голову на грудь и вздрагивая через каждые двадцать шагов, чтобы хоть немного стряхнуть это монотонное оцепенение и облегчить боль в спине. Теперь они свернули на юг, оставив позади Блэкстоунские горы и возвращаясь в низменности Роны.

Здесь по-прежнему, несмотря на приближавшуюся зиму, было жарко и влажно, и оба пленника очень от этого страдали. Версен откровенно потел; вся его одежда под плащом промокла насквозь, и ему казалось, что он уже никогда не сможет до конца просохнуть. Ручейки пота, стекавшие по его лицу и телу, привлекали несметные полчища кусачих насекомых, и большую часть дня он тщетно пытался отогнать от себя этих крошечных мучителей.

Но Брексан, похоже, совершенно не раздражали его бесконечные шлепки и хлопки. Зато она постоянно ворчала по поводу исходивших от его насквозь пропотевшего тела ароматов. Не поднимая головы, удобно лежавшей у Версена между лопатками, она говорила:

— Ну и воняет от тебя! Словно ты дерьмом греттанов обмазался.

— До чего же сладкие у тебя речи! — не оставался он в долгу. — Мужики к тебе, должно быть, так и липли. Небось, хворостиной отгонять приходилось?

— Нет, бычок, это точно не про меня. А пахнешь ты и впрямь отвратительно.

И Брексан поморщилась от боли, поскольку Ренне пришлось перепрыгнуть через упавшее дерево.

«Ничего, — думала она, — может, эти шутки ему немного настроение поднимут? »

— Что ж поделаешь. Но сказать в свое оправдание мне действительно нечего. А ты попробуй посмотреть на это вот с какой стороны: ты меня все время видишь в наихудшем состоянии, но только представь себе, как я был бы хорош после целого дня купания в реке!

И Версен, словно желая это подчеркнуть, особенно смачно прихлопнул укусившую его здоровенную муху, в результате чего у него на щеке появилась нашлепка из крови, смешанной с внутренностями раздавленного насекомого.

Брексан, облизнув подушечку большого пальца, сняла у него с лица это украшение и сказала:

— Два дня такой охоты, и трофеев у тебя наберется вполне достаточно.

Но Версен уже не слушал ее. Он вдруг так резко выпрямился в седле, что голова Брексан сильно качнулась назад; раненую скулу и онемевшую шею пронзили острые стрелы боли.

— Эй, ты что? Ведь больно! — сердито крикнула она, но он не ответил, и она, встревожившись, что ее шутки насчет трофеев как-то его задели, пояснила: — Неужели ты не понял, что я просто шутила?

— Ты запах чуешь? — словно не слыша ее и смешно вытягивая шею, спросил Версен.

— Какой? Запах Карна? — рассмеялась Брексан. — О да! От него разит еще хуже, чем от тебя. Да ладно. Беру все свои слова обратно.

— Да при чем здесь Карн! — Версен был совершенно серьезен. — Ты чувствуешь, какой запах приносит ветер?

Брексан потянула носом — и вдруг почуяла его, далекий, но все же отчетливо чувствующийся запах деревьев, прибитой дождем пыли, океана.

А Версен, забыв об усталости, жадно вдыхал эти приморские запахи. Да, ошибки быть не могло! И он уже, напрягая слух, мог смутно расслышать громкие сердитые крики морских птиц. И представлял себе, как чайки ныряют в воду у пристани и дерутся друг с другом из-за отходов, которые рыбаки, чистящие пойманную днем рыбу, кидают в море.

— Должно быть, мы уже совсем близко, — тихо сказал он Брексан.

— По-моему, это одновременно и хорошая новость, и плохая. — И Брексан, позабыв о боли, выпрямилась в седле и встревоженно поискала взглядом Хадена.

— А что, если удача нам все-таки улыбнется? — прошептал Версен. — Ведь если бы они хотели нашей смерти, то давно бы уже нас прикончили. А вдруг мы заедем в какой-нибудь город или селение? И там, возможно, нам удастся сбить алмора со следа и затеряться в толпе...

Впрочем, едва произнеся эти слова, Версен и сам усомнился в том, что такое возможно. Алмора, точно пьяненького воришку, просто так в канаву не столкнешь. А вот если им удастся выбраться на какое-нибудь сухое место, желательно повыше — на чердак или на крышу дома, тогда...

Процветание Стрэндсона началось, когда — примерно пять поколений назад — малакасийский военный флот перекрыл практически всю торговлю в южных и восточных портовых городах Роны. Будучи самым северным ее портом на побережье Равенского моря, Стрэндсон оказался ближе всего к Ориндейлу, одному из наиболее развитых торговых центров Элдарна. И хотя флот Малагона продолжал суровую таможенную блокаду гавани, многие суда, везущие самые разнообразные товары — текстиль, лес, зерно, фалканские вина и даже живой скот, — все же пропускали к причалам, где их грузы подвергались дополнительной проверке со стороны сухопутных армейских частей.

Для судов, желавших войти в гавань Стрэндсона, были разработаны строгие правила: капитаны судов, блокирующих доступ в гавань, обеспечивали торговым судам безопасный проход к причалам, однако мгновенно пресекали любую попытку провезти контрабанду или какие-то запрещенные товары. Суда контрабандистов сжигали дотла, и языки пламени порой были видны на воде даже с дальних холмов, что высились за городом.